Заговор братства - Штробель Арно

На письменном столе лежала справка об этом человеке. Там были его биография и многие другие сведения. Священника характеризовали как пастыря душ, который всю свою жизнь посвящает службе Господу и людям. Ему исполнилось тридцать пять лет, и он был чуть старше трех священников, с которыми Корсетти уже беседовал в других городах Германии. Но здесь имелась одна особенность. Отец Курт в противоположность другим, казалось, не искал открытой конфронтации с церковью. В своих проповедях он не клеймил позором догмы, не говорил о «новой вере». Причиной, по которой этот человек оказался вовлечен в расследование, являлись разговоры, которые он вел с архиепископом. Причем об аудиенции у его высокопреосвященства он попросил сам. Курт Штренцлер признался кардиналу, что чем дольше он служит католической церкви, тем ему тяжелее соблюдать строгие регламенты веры и жизни, которые она предписывает. Он полагает, что мог бы больше сделать для людей, если бы чаще следовал порывам своего сердца. Подобное, однако, часто приводило бы его к действиям, вступающим в конфликт с основными положениями церкви. И — это-то и было причиной приезда Корсетти в Мюнхен — он чувствует с большим страхом, как в нем день ото дня растет готовность присоединиться к новому движению внутри церкви. Даже если он и не хотел бы этого, может быть, это и есть единственная возможность для него служить людям так, как Бог ожидает от него. Таковы его убеждения.

Корсетти надеялся, что беседа с этим священником поможет ему разобраться в том, что происходит.

Он бросил взгляд на скромные часы, висевшие на стене. Без пяти десять. Вот-вот должен приехать отец Курт. Сухое тиканье, сопровождавшее каждое движение секундной стрелки, показалось Корсетти ужасно громким. Как странно все-таки человек реагирует на такие вещи! Ведь он услышал это тиканье только после того, как посмотрел на циферблат, а до того вовсе не обращал на него внимания.

Параллель была символической. Как он мог не замечать ничего необычного из того, что происходило вокруг? Священники, о которых сообщалось в конгрегацию вероучения, не делали тайны из своих убеждений. Они открыто заявляли, что церковь необходимо кардинально изменить. Они каждое воскресенье проповедовали это своей пастве. Были и из ряда вон выходящие случаи, например священник, с которым он беседовал в Касселе, зашел настолько далеко, что дал интервью местной газете и изложил в нем свои теории.

Тем не менее в Ватикане никто ничего не замечал. Это было как с часами, делившими своим тиканьем время на крошечные порции. Они как висели на стене, так и висят, но он должен был бросить на них взгляд, чтобы осознать, что часы тикают.

Как громко!

До отъезда из Ватикана отец Леонардо все еще надеялся, что его опасения относительно связи между отдельными событиями в ходе расследования окажутся ложными. Даже после первого разговора в Касселе он все еще думал о случайном совпадении.

Однако то, что Корсетти видел, шокировало. Священники были уверены в своей правоте и отказывались принять руку помощи, которую он им предлагал. А может быть, сегодня разговор пойдет по-другому?

В дверь коротко постучали. Она приоткрылась, и в комнату осторожно заглянул мужчина с правильными чертами лица. Он держался за ручку, как будто в случае, если ему придется уйти, хотел быть уверен, что сможет сделать это быстро.

— Монсеньор Корсетти?

— Да, это я. Входите, пожалуйста, отец Курт.

Корсетти встал навстречу человеку, который вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

— Извините за опоздание, монсеньор. Я…

Корсетти бросил быстрый взгляд через плечо на громко тикающие часы.

— Опоздание незначительное. Сейчас пять минут одиннадцатого. Нет причин извиняться. Пожалуйста, садитесь.

Он указал на стулья, стоявшие у квадратного столика в углу, и сел на один из них.

Священник тоже сел и посмотрел на своего собеседника. Взгляд был прямой, открытый.

Этот человек казался не таким, как те три священника, с которыми старший секретарь конгрегации вероучения имел дело в последние дни. Корсетти ясно это чувствовал. Глаза честные. И добрые. В них не было ничего воинственного, в них была любовь.

— Вы хорошо говорите по-немецки, монсеньор.

Корсетти кивнул и еще точнее почувствовал, что этот священник действительно не такой, как другие. С другими он тоже разговаривал на их родном языке, но это воспринималось как должное.

— Я вырос на Сицилии, но моя мать была немкой. Я с детства говорю на двух языках.

Штренцлер улыбнулся.

— Должен признаться, что чувствую облегчение. Я боялся, что нам придется общаться через переводчика.

Корсетти решил бросить пробный шар.

— Разговор официальный, и его результаты могут иметь далеко идущие последствия. Нам придется затронуть кое-какие личные темы.

Он сделал короткую паузу и ожидал, какая последует реакция на четкое указание того, что их встреча носит очень серьезный характер.

Штренцлер молча кивнул, и лицо его стало печальным. Корсетти пытался понять, что он чувствует. Этот человек, безусловно, вызвал у него симпатию.

— Отец Курт, предыстория, которая привела нас обоих сюда, вам известна, но важно, чтобы вы правильно поняли, о чем я хочу с вами поговорить и что намереваюсь делать. Я сижу здесь не для того, чтобы привлечь вас к наказанию.

Конгрегация вероучения должна поощрять и защищать веру и нравы. Это истина, в которой никаких сомнений быть не может. Я здесь, чтобы подтвердить ее, потому что у меня есть основания полагать, что сейчас догматы Римско-католической церкви вы видите в каком-то тумане.

Штренцлер серьезно, но открыто- смотрел на посланца Ватикана. Он глубоко вздохнул и спокойно сказал:

— Монсеньор, я не могу представить для себя никакой другой жизни, кроме как жизнь на службе Господу. Я твердо верю в то, что Бог предусмотрел для каждого человека свою миссию. Он дает нам в руки все, что нам нужно для выполнения нашего предназначения. Но решение, будем ли мы использовать этот дар и как станем это делать, мы должны принять сами. Церковь для меня прямо и неразрывно связана с Богом и предопределением, которое он предусмотрел для нас. Может быть, человек способен верить в Бога, не принадлежа к церкви, но в этом случае ему будет трудно распознавать дары Господа и использовать их во благо. Чтобы мы могли реализовать потенциал, который дан каждому человеку, требуется руководство. Его может дать только церковь.

Корсетти подождал несколько секунд, не продолжит ли священник дальше, но он замолчал. По его лицу отец Леонардо мог догадаться о внутренней драме, которую он испытывал. Он встал и подошел к письменному столу. Взял справку, которую ему подготовил кардинал Бюхлер, и вернулся назад. Сел рядом со Штренцлером, положил бумагу перед собой и показал на нее.

— Вот заметки о разговорах, которые состоялись у вас с его высокопреосвященством. Он понимает, что вас мучают сомнения. То, что вы говорили сейчас, вовсе не выражение сомнений, а речь защитника церкви, и я полностью разделяю все, что слышал. Расскажите мне, пожалуйста, немного о том, что так обеспокоило кардинала.

Бросив быстрый взгляд на сколотые листы бумаги, отец Курт вздохнул.

— Должен признаться, что мне трудно найти правильные слова, монсеньор. Это важно, потому что я хочу, чтобы вы поняли, что меня гнетет. А еще мне не хотелось бы произвести на вас плохое впечатление.

Мне, как священнику, не пристало критиковать католическую церковь. Это мое твердое убеждение. Однако я не только священник, но и просто человек, которого обуревают сомнения. Я уверен, что в некоторых ситуациях ради блага людей должен действовать иначе, чем я могу это делать сейчас. Речь идет не о правильном или неправильном, а только о действиях в конкретной ситуации. То, что в определенный момент может быть правильно для одного человека, для другого часто оказывается неправильным.

Я верный слуга католической церкви и вижу свою задачу как священника в том, чтобы давать людям руководство.