Корпорация «Автократия». Диктаторы, которые хотят править миром - Эпплбаум Энн
IV.
Смена операционной системы
Прежде чем разобраться, к каким средствам прибегают автократии, чтобы положить конец международной системе, стоит вспомнить, как она возникла.
В 1946 году, в первые, ещё полные оптимизма дни послевоенного мира, новорождённая Организация Объединённых Наций учредила Комиссию по правам человека. Комиссия под председательством Элеоноры Рузвельт, вдовы покойного президента, приступила к разработке документа, который мы теперь знаем как Всеобщую декларацию прав человека. В первый состав редакционного комитета входили канадский правовед, французский юрист, ливанский теолог и китайский философ. К ним присоединились делегаты от Советского Союза, Великобритании, Чили и Австралии; позднее представительница Индии Ханса Мехта настояла на том, что в статье 1 документа, в строчке «все люди рождаются свободными и равными», должно значиться не «all men» (что можно перевести как «все мужчины»), а «all human beings» («все человеческие существа»). На авторов проекта оказали влияние христианско-демократическое движение, конфуцианство, либеральные правовые традиции и развивающаяся область международного права. Все они, что примечательно, верили, что универсальные права человека — набор принципов, общих для всех культур и политических систем, — возможны в реальности.
Документ был ратифицирован в 1948 году; Советский Союз и несколько его сателлитов проголосовали против. Но большинство новых членов ООН — африканцы, азиаты и латиноамериканцы, североамериканцы и европейцы — проголосовали за. В Декларации говорилось, что «признание достоинства, присущего всем членам человеческой семьи, и равных и неотъемлемых прав их является основой свободы, справедливости и всеобщего мира» [207]. В ней признавалось, что «пренебрежение и презрение к правам человека привели к варварским актам, которые возмущают совесть человечества». В числе многих других принципов Декларация утверждала, что «каждый человек имеет право на жизнь, на свободу и на личную неприкосновенность», что никто не может быть подвергнут «произвольному аресту, задержанию или изгнанию» и что пытки и рабство должны быть запрещены. В Декларации провозглашалось даже, что «никто не может подвергаться произвольному вмешательству в его личную и семейную жизнь, произвольным посягательствам на неприкосновенность его жилища, тайну его корреспонденции или на его честь и репутацию. Каждый человек имеет право на защиту закона от такого вмешательства или таких посягательств».
Эти принципы заложили фундамент множества других международных конвенций и организаций. В Хельсинкских соглашениях — заключительном акте, который закрепил неприкосновенность границ в Европе и официально положил конец Второй мировой войне, — говорится, что подписавшие их стороны «будут поощрять и развивать эффективное осуществление гражданских, политических, экономических, социальных, культурных и других прав и свобод, которые все вытекают из достоинства, присущего человеческой личности» [208]. Устав Организации американских государств провозглашает: «Представительная демократия является непременным условием для стабильности, мира и развития региона» [209].
На практике эти документы и конвенции, иногда называемые в совокупности «миропорядком, основанным на правилах», всегда описывали, как должен функционировать мир, а не как он функционирует на самом деле. Конвенция ООН о геноциде не предотвратила геноцид в Руанде. Женевские конвенции не помешали вьетнамцам пытать американских военнопленных, а американцам — иракских. Многие из стран, подписавших Всеобщую декларацию прав человека, известны нарушением этих прав, включая Китай, Кубу, Иран и Венесуэлу. Комиссия ООН по правам человека давно превратилась в фарс.
Тем не менее эти документы оказали влияние на поведение людей в реальном мире и продолжают оказывать до сих пор. В 1960-е годы советские диссиденты научились ставить своё правительство в неловкое положение, ссылаясь на нормы о правах человека в соглашениях, подписанных Кремлём. В первом десятилетии XXI века американцы, которые жестоко обращались с иракскими военнопленными в нарушение Женевских конвенций, были преданы трибуналу, признаны виновными и приговорены к заключению в военных тюрьмах. В 2022 году Верховный комиссар ООН по правам человека опубликовал доклад, где были перечислены случаи преследования уйгуров со стороны Китая, а массовые аресты и пытки были охарактеризованы как «преступления против человечности». Власти Китая отреагировали так, как и следовало ожидать, назвав документ «компиляцией лживой информации, политическим инструментом США и других западных стран» [210], но не смогли помешать его появлению в международных СМИ и, возможно, отклику на него внутри страны. В 2023 году Международный уголовный суд (МУС) выдал ордера на арест президента Путина и Марии Львовой-Беловой, российской уполномоченной по правам ребёнка, за похищение и депортацию тысяч украинских детей. Хотя Россия не обратила внимания на это дело, сочтя его бессмысленным, ордера означают, что Путин рискует арестом [211] в любой стране, признающей юрисдикцию МУС.
Не в силах предотвратить такие резолюции — во всяком случае, не все, — автократии прилагают значительные усилия, чтобы отменить использование подобных формулировок на международной арене. Более десяти лет, пока западные лидеры отвлекались на другие заботы, китайцы в своей внешней политике были сосредоточены на постепенном переписывании правил. На съезде Коммунистической партии в 2017 году Си Цзиньпин открыто объявил о «новой эре» «великодержавной дипломатии с китайской спецификой» [212]. И в эту новую эру — время «великого возрождения китайской нации» — Китай стремится «принять активное участие в реформировании системы международного управления». На практике это означает, что Китай возглавил кампанию по изгнанию демократической риторики из международных организаций. «Чтобы обрести моральную легитимность, уважение и признание, необходимые КПК для руководства новым миропорядком, — пишет юрист и эксперт по Китаю Андреа Уорден, — она должна устранить угрозу, которую представляет западная концепция универсальных прав человека» [213].
Вместо прав человека, которые контролируются внешними организациями и независимыми сторонами и которые можно измерить по международным стандартам, Китай хочет поставить во главу угла право на развитие — его могут определить и измерить только правительства. Кроме этого, Китай в значительной мере полагается на слово «суверенитет». У него много коннотаций, включая положительные, но на уровне международных институтов это слово используют диктаторы, когда хотят возразить на критику — со стороны органов ООН, независимых правозащитных наблюдателей или собственных граждан. Когда кто-то протестует против внесудебных расправ при иранском режиме, иранские муллы кричат: «Суверенитет!» Когда кто-то не одобряет репрессии китайского правительства против жителей Гонконга, Китай тоже заявляет о «суверенитете». Когда кто-то цитирует знаменитую фразу из статьи 1 Декларации ООН — «Все люди рождаются свободными и равными в своём достоинстве и правах», — авторитарные сторонники суверенитета отметают эту формулировку как доказательство западного империализма. Российский президент привносит дополнительный оттенок в такое значение слова «суверенитет». Он, по определению Путина, включает право притеснять собственных граждан и вторгаться в чужие страны. Эта привилегия доступна лишь очень немногим крупным государствам: «В мире не так много стран, которые обладают суверенитетом» [214], — сказал Путин в 2017 году. Из контекста было ясно, что Россию он считает суверенной страной, а европейские страны — нет.
