Ровно в четыре утра (СИ) - Хренов Алексей
После возвращения с островов Лёха первым делом отправился к Игнатенко с тайной надеждой попасть на самолёт.
Старший лейтенант за эти несколько дней заметно осунулся. Под глазами легли тёмные круги, на столе громоздились карты, донесения и давно остывшая кружка, а сам он выглядел так, будто спать в ближайшее время вообще не собирался.
Командир Лёхиного звена оглядел Хренова и удовлетворённо кивнул.
— Живой. Уже неплохо.
Он отложил карандаш и потёр лицо ладонями.
— Истребители опять людей просят. После налётов поле приводить в порядок, воронки засыпать, всё, что финны разворотили, растаскивать и собирать обратно. На неделю отдаю им тебя с командой.
Лёха помрачнел.
— Воронки засыпать? Летать-то не дадите?
— Да знаю я, — устало отмахнулся Игнатенко. — Не самая почётная работа для великого завоевателя островов. Но других людей у меня нет, и так от сердца отрываю.
Игнатенко вздохнул.
— Вернёшься. Дам несколько раз слетать вторым, посмотрим, что у тебя там осталось в голове и в руках. Потом решать будем.
— Я им хоть весь аэродром тогда вручную выровняю, а потом новых дырок накопаю, — повеселел Лёха.
Он уже собрался уходить, когда старший лейтенант окликнул его.
— Хренов. Я тебя на старшего сержанта представил. За острова.
По идее, следовало обрадоваться. Лёха даже попробовал прислушаться к себе, примерить новое звание и почувствовать хоть что-нибудь похожее на гордость.
— Спасибо, товарищ старший лейтенант, — наконец сказал он.
Несколько дней Хренов честно засыпал воронки, пока его не послали помочь техникам перетащить к стоянкам перкаль, эмалит и инструмент.
Там сержанту сперва велели просто подержать заплату. Через несколько минут техник обнаружил, что Хренов уже сам вполне уверенно возится с пробитым крылом И-16, словно всю жизнь только этим и занимался.
К вечеру из землекопов его окончательно украли.
Через несколько дней Лёха выяснил, что иногда военная удача обладает отвратительным чувством юмора.
Двадцать шестого июля пограничники ушли на Бенгтшер — взорвать маяк, с которого финны корректировали огонь по Ханко.
Назад они не вернулись.
По базе несколько дней ходили обрывки слухов: высадились, ворвались на остров, дрались у самого маяка, потом подошли финские корабли. Кто погиб, кто попал в плен, толком никто ничего не знал.
Лёха своих знакомых среди ушедших не имел, но после Моргонланда новость почему-то задела особенно неприятно. Всего десять дней назад такая же операция закончилась пленными финнами, съеденным ужином и газетой про триста торжественно убитых большевиков.
Оказалось, бывает и иначе.
Утро в эскадрилье 13-го истребительного полка КБФ, дислоцированного на Ханко, началось рано и как-то сразу неправильно.
Ни артобстрела, ни взрывов, ни воздушной тревоги — для аэродрома уже само по себе подозрительно.
Капитан Ильин, старший из оставшихся на Ханко командиров, вместе с несколькими штабными был отвлечён от утренней постановки задачи отчаянными криками, лязгом оружия и таким количеством русского мата со стороны стоянки самолётов, что поначалу решил — финны всё-таки прорвались на аэродром.
Добежав туда на рысях, они обнаружили картину значительно более загадочную.
Вокруг стоянки И-16 на приличной скорости удирал прикомандированный сержант Хренов с гидроавиабазы. Следом за ним, тяжело дыша, нёсся молодой часовой с винтовкой наперевес и при каждом удобном случае пытался догнать беглеца настолько, чтобы ткнуть его штыком.
Хренов, судя по всему, воспринимал происходящее серьёзно и потому сохранял дистанцию с похвальной проворностью.
— Стой! Стрелять буду! — орал часовой.
— Так стреляй уже, задолбал гоняться, придурок! — доносилось спереди.
Ильин некоторое время пытался бежать рядом с этой процессией и понять, что случилось, затем увидел несущегося навстречу начальника караула и заорал так, что все участники физкультурного утренника наконец замерли.
Лёха остановился, согнувшись и переводя дыхание. Часовой тоже остановился, но винтовку не опустил.
— Доложить о происходящем, — потребовал Ильин.
Выяснилось следующее.
Накануне Хренов провозился у самолётов далеко за полночь. До казармы было несколько километров, до подъёма оставалось намного ближе, ханковская ночь даже в июле была сырой и прохладной, а недавно опробованный двигатель И-16 ещё отдавал вполне приличное тепло.
Хренов посмотрел по сторонам, здраво рассудил о вреде одиночных прогулок под луной, залез под чехол, укрывавший капот, обнял мотор и заснул.
Ночью у самолёта успели появиться часовые, и ни один из них присутствия Хренова не заметил.
На рассвете чехол внезапно зашевелился, после чего из-под него появилась взлохмаченная голова диверсанта. Она покрутила по сторонам, сонно зевнула и вежливо пожелала стоявшему спиной охранителю авиационной собственности доброго утра.
Часовой сначала подпрыгнул, затем заорал и наконец, развернувшись, направил примкнутый штык прямо в глаз торчащей из-под чехла головы.
— Стой! Стрелять буду! — над стоянкой раздался мощный вопль молодого организма.
Хренов, ещё не окончательно проснувшись, зевнул ещё раз во всю нечищеную пасть и поинтересовался:
— Зачем?
«Шпион! Точно подкладывал мину!» — мелькнуло в голове часового.
— Стой! Стрелять буду! — закричал он ещё громче и щёлкнул затвором.
В стволе винтовки уже был патрон, но часовому, видимо, хотелось каким-то устрашающим звуком дать понять нарушителю, что здесь шутки плохи. Стрелять сразу вверх часовой почему-то не решился, тем более что нарушитель, уже вылезающий из-под чехла и встающий во весь рост на крыле самолёта, никакой агрессии не проявлял.
— Сержант Хренов. Я здесь спал.
Часового это объяснение почему-то не удовлетворило. Он снова передёрнул затвор и заорал:
— Не сметь разговаривать с часовым! Стрелять буду!
И опять щелчок затвора.
К третьему предупреждению Хренов окончательно проснулся и начал с интересом наблюдать за процессом самостоятельного разоружения часового.
— Да я, в общем-то, никуда и не тороплюсь. Повторяю для часовых — сержант Хренов, работаю я тут.
Затвор снова щёлкнул. На землю выпал очередной патрон.
— Не разговаривать! Стрелять буду! Руки вверх!
Часовой ещё несколько раз нервно передёрнул затвор, рассыпав по земле остатки боекомплекта.
— Думаю, уже пора бабахнуть в воздух, — увлечённый затворной математикой Хренов посоветовал перейти к следующей стадии знакомства.
Часовой тоже решил подтвердить серьёзность намерений, вскинул винтовку и нажал на спуск.
Винтовка глухо щёлкнула. Часовой в ужасе уставился на оружие.
— Поломалось, да? — сочувственно поинтересовался нарушитель спокойствия.
«Разрядили! Предатели! Тут их целая шайка!»
Почти пойманный «шпион» стоял по-прежнему, послушно подняв кверху руки, но тут наймит империалистов совершил роковую ошибку.
Он заржал.
После этого события начали развиваться исключительно быстро.
Оскорблённый в лучших чувствах часовой ринулся в самоотверженную штыковую атаку, Лёха же спрыгнул с крыла и рванул что было сил, спасаясь от острого штыка.
Через несколько мгновений именно эту фазу операции и застал капитан Ильин со штабом.
Выслушав объяснения обоих участников происшествия, он некоторое время мрачно молчал. Часовой всё ещё тяжело дышал и держал винтовку наготове, а Хренов стоял рядом, растрёпанный, с отпечатком складки от брезентового чехла через всю щёку и дурацки скалящийся в сторону начальства.
Это и добило в общем-то спокойного капитана. Ильин рубанул решение:
— Товарищ часовой, как сменитесь, поступаете в команду товарища Хренова и вместе с ним засыпаете воронки у дальнего конца поля. До полного исчерпания наличия воронок.
Хренов тяжело вздохнул и незаметно подмигнул часовому.
Остаток дня снова он провёл с лопатой, а к вечеру уже почти успел забыть об утреннем происшествии.
