Ровно в четыре утра (СИ) - Хренов Алексей
Где-то глубоко внутри Хренова тем временем продолжалась работа, о существовании которой сам хозяин организма пока даже не подозревал.
Проснувшись среди ночи по вполне естественной надобности, Лёха на ощупь выбрался из койки, добрёл до известного места и, занявшись наконец делом, услышал где-то совсем рядом негромкий мужской голос.
— Сколько у тебя вышло?
Лёха машинально оглянулся.
Никого.
Потом ответил звонкий женский голос:
— Двадцать один и три месяца. Плюс-минус. В пределах допуска.
Хренов замер, раздумывая, не нужно ли экстренно подтягивать штаны. Он потряс головой — слышимость стала даже лучше. И в какой-то момент осознал, что голоса звучат прямо у него в голове.
— Семь лет, Симочка…
— Я вообще-то, Валентин Игнатьевич… старалась, — довольно отозвался женский голос.
Повисла долгая пауза.
— Нет, получилось хорошо. Даже очень хорошо. С возрастом, конечно, ты слегка промахнулась: ещё чуть-чуть — и в старшую группу детского сада. Но с его исходными данными могло быть и хуже. Молодец, в общем.
Невидимая Симочка заметно оживилась.
— А ещё я успела убрать накопленный износ. Зубы, сосуды, связки, старые повреждения и последствия травм. Регенерация сейчас идёт на максимальном уровне.
— Действительно хорошая работа, — признал невидимый Валентин.
— Значит, мне положена премия, — немедленно заявила Симочка. — Настоящий шоколад, не синтезированный. Настоящий! И три часа полного погружения в кино.
Валентин тяжело вздохнул.
— Ты только что омолодила человека на семь лет и теперь требуешь за это три часа кино?
— И шоколад. Отдельно за сосуды. Знаете, как с ними было трудно…
— Ладно. Один шоколад и два часа.
— И фильм я сама выбираю.
— Симочка…
Женский голос противно хихикнул.
— А в детский сад его никак нельзя. Репродуктивная система показывает максимальную производительность.
Через несколько секунд в голове Хренова опять стало очень тихо.
К полудню наказание, к счастью, прекратилось. Техники довольно быстро обнаружили, что сержант Хренов снова машет лопатой на дальнем конце аэродрома, возмутились таким расточительством, устроили небольшой скандал, а затем привлекли на свою сторону инженера полка. С тех пор Лёха почти без передышки клеил, шкурил и красил, попутно участвуя во всех прочих развлечениях технической службы.
Пользуясь паузой в полётах, он устроился прямо на крыле И-16 и заделывал несколько пробоин, оставшихся после ночного налёта. Самолёт был уже не молод и заметно потрёпан: по плоскостям темнели многочисленные аккуратно заклеенные и подкрашенные латки.
Машину поставили в дежурное звено, но техники использовали каждую свободную минуту, чтобы окончательно привести её в порядок. Заправленный и боеготовый И-16 матово отсвечивал зелёными боками, а двое техников возились возле тарахтящего на холостых оборотах двигателя, что-то подтягивая и регулируя.
Грело неяркое северное солнце. Неподалёку прохаживался малознакомый Лёхе пилот.
Хренов закончил очередную заплату и неожиданно для самого себя с нежностью провёл ладонью по крылу.
По телу вдруг прокатилась горячая волна, словно он после долгой разлуки встретил старого друга.
Лёха задумался.
Почему этот короткий пузатый истребитель вызывал у него почти неприлично тёплые чувства, он совершенно не понимал.
Прохаживающийся пилот остановился рядом, как был — в комбинезоне и с пристёгнутым парашютом, посмотрел на Лёху добродушно, с тем спокойным превосходством, которое обычно появляется у человека, который уже всё умеет, а другие только разглядывают.
— Нравится? — перекрикивая тарахтящий двигатель, спросил он.
Лёха поднял большой палец, потом наклонился ближе и сам не понимая почему проорал ему в ухо:
— Лямки яйца не жмут?
Фраза выскочила откуда-то из глубины памяти совершенно самостоятельно.
Пилот уставился на перемазанного сержанта с немым изумлением.
— Ты это мне, боец?
Смущённый Лёха уже открыл рот, чтобы ответить, но не успел.
Из-за сопок внезапно вынырнула пара незнакомых коротких пузатых истребителей с круглыми лбами моторов и, прижавшись к земле, с рёвом пронеслась над аэродромом. Почти сразу от их крыльев потянулись длинные нити трасс.
Очереди прошлись по стоянкам, полоснули в сторону командного пункта, выбивая из земли фонтанчики пыли, затем накрыли район технической службы, заставив людей броситься кто куда. Последние пули взрыли землю уже совсем рядом с Лёхой.
Лёха упал раньше, чем успел толком понять, что происходит. Тело сработало само, словно этот нехитрый приём в него когда-то вколотили вместе с остальными полезными привычками.
— Мессеры! — заорал кто-то.
Лежавший на земле Лёха успел возмутиться:
— Да какие нахрен мессеры…
И сам удивился, откуда это знает.
Стоявший рядом пилот вдруг дёрнулся, получил сильный толчок в плечо, и неловко осел на землю. На комбинезоне почти сразу расплылось тёмное пятно, а незастёгнутый шлемофон слетел с головы и упал прямо перед Лёхой.
— Ранен! — заорал кто-то из техников и бросился к нему.
Пилот попытался подняться, но тут же снова завалился набок, прижимая руку к окровавленному плечу.
Нападавшие с рёвом потянули вверх, заходя на второй круг.
— Суки! Мы вас давили-давили! — выплюнул специалист по поклейке перкали.
Он подхватил шлемофон, рывком натянул его себе на голову, щелкнул карабинами крепления парашюта раненого лётчика, буквально ввинтился в подвесную систему, вскочил на крыло и нырнул в кабину.
Он ещё не успел толком понять, что делает, когда уже махнул техникам «от винта», а рука совершенно привычно легла на ручку управления.
Лёха дал полный газ и повёл И-16 на взлёт прямо со стоянки, стараясь не угодить в свежую воронку. Длины поля хватало. Он подорвал самолёт от земли и тут же принялся яростно накручивать маховик уборки шасси, одновременно выискивая в небе ушедшую на новый заход пару.
На командном пункте старший лейтенант Леонович, командир 1-й эскадрильи, и ещё несколько штабных выскочили из укрытия и уставились на взлетающий «ишачок».
— Куда он полез? На взлёте же срежут! — не выдержал стоявший рядом комиссар.
— Там Каменский из дежурной смены, — возразил Леонович, хотя особой уверенности в голосе не было. — Лётчик опытный, выкрутится.
Тем временем «ишак» убрал шасси и по спирали начал набирать высоту.
Финны за это время поднялись метров на шестьсот и теперь разворачивались для атаки.
Короткие пузатые машины одновременно перевалились на крыло и пошли вниз, заходя на набирающий высоту И-16.
На командном пункте разговоры стихли. Финны резво пикировали, и через несколько секунд четыре крупнокалиберных пулемёта ведущего разом прочертили воздух плотным пучком трасс.
В ту же секунду «ишак» резко лёг на левое крыло, пропустив очередь совсем рядом, и тут же переложился вправо.
Ведущий благоразумно потянул вверх, а его ведомый, похоже, решил, что советский истребитель ещё можно достать. Он попытался довернуть следом, но разогнанная пикированием машина проскочила дальше, чем рассчитывал лётчик.
Пара рассыпалась. Ведущий быстро набирал высоту впереди, а ведомый после неудачной попытки довернуть отставал, оставаясь ниже и позади.
Первая атака закончилась ничем.
Если не считать того, что «ишак» всё ещё летал.
Над командным пунктом разом выдохнули.
— Ну Каменский даёт!
Дальше над аэродромом развернулось зрелище редкой напряжённости, где проигравшему в качестве утешительного приза вполне могла достаться путёвка в лучший мир.
Три самолёта сходились, расходились, валились в крутые виражи, уходили в боевые развороты и петли, а потом снова сваливались в бешеную карусель.
Между ними то и дело вспыхивали короткие пулемётные очереди, трассы пересекали небо и тут же исчезали. Финны при первой возможности уходили вверх, используя скорость и высоту, а «ишак» упрямо затягивал их обратно в горизонтальную свалку. Несколько раз преследующий внезапно обнаруживал, что роли уже поменялись и теперь уворачиваться приходится ему.
