Ровно в четыре утра (СИ) - Хренов Алексей
— Видел. Потому и говорю — лётчик он стоящий. — Леонович чуть помедлил. — Причём истребитель.
— Машину ещё толком не знает, с «Березиным» разобраться не успел, а в воздухе чёрти что вытворяет.
На стоянке рядом потрескивал остывающий мотор. Несколько секунд оба командира молчали.
Леонович явно уже положил глаз на по сути бесхозного лётчика.
— Жалко таким человеком воронки засыпать. Слышал, он Ейское заканчивал.
Ильин сразу оживился.
— Кто у нас оттуда? Бринько, Цоколаев… Байсултанов. Вот кто нам нужен, он позже всех выпускался. Дёрни-ка его сюда.
Через несколько минут на КП появился Байсултанов. Ильин дождался, пока тот доложится, и сразу спросил:
— Алим, ты ведь Ейское в тридцать девятом заканчивал? Хренова не припоминаешь?
Байсултанов задумался, потом неопределённо повёл плечом.
— Рожа вроде знакомая. Вполне мог видеть. Только их тогда много набрали, а мы уже выпускались, чемоданы паковали. Я к младшим-то особо и не приглядывался.
— А на истребителях как их учили?
Тут Байсултанов уже ответил без раздумий:
— Нас учили на совесть, товарищ капитан. И воздушному бою учили как следует. А что там потом с молодыми делали — не возьмусь утверждать. Нам после выпуска кубари дали. А этих уже сержантами стали выпускать. Но если Хренов через Ейское прошёл, ничего удивительного, что в И-16 залез и не убился.
Ответ Байсултанова, похоже, окончательно примирил Леоновича с происходящим. Ильин тоже счёл такое объяснение вполне достаточным.
— Надо поговорить с Игнатенко, Хренов всё-таки его человек. Другой вопрос, насколько сам Игнатенко вправе им распоряжаться — основное командование эскадрильи осталось на Сааремаа.
— Найдём общий язык. — Ильин подмигнул командиру первой эскадрильи.
Леонович улыбнулся в ответ.
— А двое суток?
Ильин выдержал короткую паузу, словно вопрос действительно требовал размышления.
— Двое суток ударного труда ещё никому не повредили, особенно когда требуется профилактика дурных мыслей. Пусть поработает, а заодно выяснит, как всё-таки взводится этот несчастный «Березин».
К Игнатенко Ильин отправился не один. Вместе с ним поехали бутылка из запасов хозяйственной службы, небольшой свёрток, оперативно подготовленный пищеблоком, и твёрдое намерение вернуть сержанта Хренова в авиацию.
Причём наибольшие надежды капитан почему-то возлагал на первые два аргумента.
Встреча прошла, как любили писать в советских газетах, в тёплой, дружеской и непринуждённой обстановке. Бутылка быстро лишилась большей части содержимого, свёрток — почти всего, и перед Ильиным вскоре легли бумаги сержанта Хренова.
Игнатенко против нового применения своего подчинённого не возражал. Три оставшихся МБР-2 были укомплектованы, лишнего самолёта для Хренова всё равно не имелось, а прикомандировать его к истребителям старший лейтенант вполне мог.
Правда, Игнатенко сразу поставил одно условие: если гидроавиации понадобится ещё один лётчик, сержанта вернут быстро и без торговли. Ильин согласился подозрительно легко.
Всё испортила медицинская справка. В ней уверенно утверждалось, что после контузии и амнезии Хренов к полётам не годен, хотя несколькими часами раньше сам Хренов в присутствии половины аэродрома и двух финских истребителей продемонстрировал совершенно иное мнение.
— Надо было финнов заставить подписать справку об обратном, — задумчиво пошутил Ильин.
О том, какие интриги тем временем плелись вокруг его дальнейшей судьбы, сам Хренов не подозревал. Целые сутки ударного труда он честно отбыл, окончательно восстановив отношения с лопатой, а утром следующего дня получил приказ привести себя в порядок и срочно явиться в штаб базы. Отбывать вторые сутки, как выяснилось, оказалось необязательно.
Последнее изрядно настораживало.
Не без помощи Зиночки из столовой гимнастёрку удалось отстирать, прогладить и довести почти до уставного состояния.
— Душа моя, рассчитываю на твою помощь со словом из трёх букв, посередине — «у», — сообщил Лёха и с удовольствием полюбовался мгновенно ставшей пунцовой девушкой.
Выдержав паузу, он невинно уточнил:
— Честно говоря, я про душ спрашивал. Неприлично в штаб переться с таким благоуханием.
Зиночка возмущённо выдохнула, а Хренов, уже направляясь к выходу, добавил:
— А твой вариант предлагаю реализовать вечером.
Про себя он предусмотрительно добавил: если меня к тому времени не расстреляют.
Сапоги Лёха начистил до блеска сам и, осмотрев получившийся результат, решил, что если уж дело действительно идёт к трибуналу, встретить его следует достойно.
Только что отстроенный командный пункт оказался закопан глубоко в землю и залит таким количеством бетона, словно штаб собирался пережить прямое попадание снаряда линкора.
Закончили его неделю назад, и свежий бетон продолжал схватываться, выделяя тепло. В результате уже на лестнице Лёха почувствовал себя посетителем городской бани.
Внизу впечатление только усилилось.
Навстречу ему попался мужчина в тапочках, майке и синих ситцевых трусах, тащивший под мышкой туго свёрнутые карты. Следом прошёл другой — уже без майки, зато с папкой в руках и таким невозмутимым видом, словно появляться на службе в одном исподнем здесь полагалось по уставу. Где-то дальше по коридору мелькнул третий, тоже в тапочках и трусах.
Ощущение бани усилилось настолько, что, заметив неподалёку крепкого седоватого мужчину в тапочках и таких же синих ситцевых трусах, Лёха не удержался:
— А парилка-то где?
Мужчина окинул его насмешливым взглядом.
— Дальше по коридору. Только веников сегодня не завезли.
Хренов вполне удовлетворился ответом и проводил его без особого интереса. В здешней обстановке ещё один человек в трусах уже не вызывал вопросов.
Лёха дождался, пока мужчина удалится, и тихо поинтересовался у сопровождавшего его краснофлотца, который почему-то всё ещё смотрел ему вслед с совершенно ошалелым выражением лица:
— А чего они тут летом так топят?
Краснофлотец несколько секунд словно решал, стоит ли вообще отвечать, потом всё-таки объяснил, что никто не топит, просто бетон свежий, при твердении выделяет тепло, а поскольку вокруг его несколько метров, избавиться от этой радости пока невозможно.
Лёха одобрительно потрогал тёплую стену.
— Эх, зимой надо было строить. На отоплении бы знатно сэкономили.
У нужного кабинета его попросили подождать. Через несколько минут пот уже тёк ручьями, гимнастёрка прилипла к спине, и Хренов решил, что до трибунала желательно всё-таки дожить, после чего аккуратно выбрался наружу.
Найдя неподалёку закуток с жестяной банкой, до половины наполненной окурками, Лёха правильно определил его назначение. Он присел у выхода подышать сравнительно прохладным воздухом, когда рядом появился знакомый обладатель синих ситцевых трусов.
— А, банщик, — приветствовал его Хренов. — Веников так и не нашли?
Мужчина усмехнулся, достал папиросы и протянул одну Лёхе.
— Куришь?
Хренов задумчиво посмотрел на папиросу.
— Да у меня после контузии амнезия. Я, честно говоря, не помню, курю я или нет.
Лёха взял протянутую папиросу, понюхал, прикурил, осторожно затянулся и тут же закашлялся до слёз, чем вызвал у мужчины в трусах совершенно искреннее веселье.
— Нет, сержант, — заключил тот. — Судя по всему, не куришь. Тогда и начинать не советую.
Хренов, всё ещё прокашливаясь, с подозрением посмотрел на папиросу и отправил её в банку с окурками.
Незнакомец, продолжая курить, поинтересовался, зачем его вызвали. Хренов пожал плечами — небось вставлять фитиль. На уточняющий вопрос пришлось признаться в самовольном вылете на И-16, но Лёха тут же заметил, что самолёт он всё-таки вернул, а один из финнов, напротив, плюхнулся в море, так что состав преступления, по его мнению, оставался неполным.
Мужчина заметно повеселел.
— Тогда чего переживаешь?
— Да говорят, генерал Кабанов человек суровый.
