Ровно в четыре утра (СИ) - Хренов Алексей
Дальше пошло быстрее и одновременно хуже. Мокрые, замёрзшие, перепачканные мазутом и кровью люди один за другим оказывались в «амбарчике», где их усаживали и укладывали куда только удавалось втиснуть.
Штатная вместимость закончилась примерно на шестом человеке, после чего началась область флотской смекалки и свободной трактовки конструкторской документации. Некоторые ещё пытались помогать сами, другие, едва оказавшись внутри, просто сползали на пол и уже не вставали. Лодка постепенно оседала всё глубже, и на очередной волне брызги начали долетать внутрь.
На воде оставалось ещё несколько человек. Один почти не двигался и дважды упустил брошенный ему пояс. Тут Шарик завыл, натянул шлейку и принялся рваться к борту с такой решимостью, будто всё это время только и ждал, когда люди окончательно признают собственную беспомощность.
Лёха прикинул расстояние и длину фала.
— Конца хватит? Тогда отпускай, раз уж доброволец нашёлся.
Шарик одним прыжком ушёл за борт и уверенно загрёб к человеку, волоча за собой тонкий фал.
— Точно бабушка согрешила с водолазом… — пробормотал Лёха.
Человек отреагировал только тогда, когда пёс добрался до него почти вплотную, но всё-таки сумел поднять руку и вцепиться в лямку на его спине. Экипаж выбрал фал, человека несколько раз накрыло волной, Шарика развернуло боком, однако через минуту обоих уже подтягивали к борту.
Пёс выбрался последним, отряхнулся на всех присутствующих и тут же полез проверять спасённого.
— Молодец, зараза, — выдохнул Липскеров.
Последних двоих сняли с длинной доски. К этому времени внутри «амбарчика» уже невозможно было нормально пройти. Люди сидели на полу, у переборок, возле радиостанции и под ногами экипажа, а воздух пропитался запахом мазута, мокрой одежды и сырой шерсти.
Хренов пересчитал спасённых — их оказалось четырнадцать, что для спасательной операции выглядело отлично, а для взлёта уже исключительно тревожно.
— Все?
Лебедев высунулся наружу, внимательно осмотрел воду вокруг самолёта и только потом кивнул.
— Кого рядом было видно — всех подобрали.
— Ну и хорошо. Теперь посмотрим, что по этому поводу думает товарищ Бериев.
Лёха дал полный газ. АМ-34 взревел над крышей, винт разметал за хвостом белую пыль брызг, и тяжело осевший «амбарчик» нехотя двинулся вперёд. Скорость росла медленно. Корпус всё сильнее бился о волну, вода с обеих сторон летела сплошными веерами, мотор надрывался уже на полном режиме, но привычного момента, когда лодка выбиралась на редан и вдруг начинала скользить по поверхности, всё не наступало.
Хренов ещё немного подержал газ, почти уговаривая самолёт вспомнить, что тот вообще-то умеет летать.
МБР помнил. Просто сообщил, что при четырнадцати дополнительных пассажирах данная функция временно недоступна.
Он честно разогнался, насколько позволял перегруз, поднял нос, потащил за собой здоровенную волну и на этом окончательно превратился из неплохого самолёта в очень посредственный катер.
До настоящего катера ему не хватало мореходности, до самолёта — скорости, зато топлива он жрал исправно и без всяких сомнений.
Лебедев выглянул назад, оценил происходящее и перекричал мотор:
— Командир, бесполезно! С четырнадцатью он на редан не выйдет!
Хренов и сам уже это видел. Он подержал полный газ ещё несколько секунд для очистки совести, затем убрал его, и «амбарчик», словно только этого и ждавший, сразу успокоился и снова тяжело уселся в воду.
— Ну и хрен с ним, — решил Лёха, оглядывая забитые людьми отсеки. — Разворачиваемся к буксиру, через час должны встретиться.
Надежда услышала самолёт раньше, чем увидела его. Из утренней дымки донёсся низкий, ровный гул мотора, и несколько человек на переполненной палубе почти одновременно задрали головы. После всего, что произошло за ночь и утро, любой звук авиационного двигателя заставлял прежде всего искать место, куда можно было бы спрятаться. На маленьком тральщике таких мест давно не осталось.
Гул становился громче, а небо по-прежнему оставалось пустым.
— Вон он, — наконец сказал стоявший рядом краснофлотец и показал за борт.
По морю навстречу тральщику шла большая летающая лодка, оставляя за собой белёсую дорожку пены. Мотор работал ровно, но подниматься в воздух самолёт явно не собирался.
— МБР, — определил кто-то сзади. — Только чего он по воде прётся?
Когда самолёт подошёл ближе, ответ стал очевиден. Лодка сидела в воде заметно глубже обычного, а из верхних проёмов виднелись мокрые головы и плечи людей, которых внутри набралось явно больше, чем предусматривал любой штат.
— Спасённых подобрали, — сказал краснофлотец. — Сейчас к нам напихают.
Сам ТЩ № 47 и без того выглядел как корабль, который по дороге собрал население небольшого посёлка и теперь не представлял, куда девать всех этих жителей. Люди сидели вдоль бортов, лежали возле надстроек, занимали проходы, лестницы и любой клочок палубы, на котором ещё можно было разместиться.
Тральщик сбавил ход и слегка отвернул, а МБР осторожно подрулил ближе, оставив между собой и бортом метров пятьдесят воды. Надежда ловко протиснулась вперёд, стараясь рассмотреть людей на самолёте.
Первым она заметила собаку. Большой мокрый пёс стоял среди людей с таким видом, будто именно он руководил всей спасательной операцией и теперь с некоторым неодобрением оценивал работу подчинённых. Волна качнула лодку, пса повело в сторону, но тот лишь шире расставил лапы и устоял.
— У них ещё и собака, — сказала Надежда.
Краснофлотец рядом присмотрелся и только хмыкнул. После нескольких сотен человек на борту тральщика собака уже действительно мало что меняла.
С самолёта донёсся крик, едва пробивавшийся сквозь рокот мотора:
— У нас четырнадцать подобранных! Взлететь не можем! Возьмите восемь?
На палубе несколько человек невольно огляделись вокруг. Свободного места не осталось ещё ночью, но после Юминды это понятие стало довольно условным. Там, где раньше помещались ящик, стенка надстройки и тридцать сантиметров мокрой палубы, теперь при некоторой настойчивости обнаруживалось ещё одно пассажирское место.
С мостика ответили через рупор:
— Давайте восемь! Тех, кто ходит, — сначала их!
Шлюпка пошла к самолёту. На МБР сразу зашевелились, поднимая спасённых и подводя их к борту, затем из кабины выбрался пилот и тоже принялся помогать.
Ржевская сначала смотрела на людей, которых одного за другим усаживали в шлюпку, и только потом задержала взгляд на пилоте. Молодой, худой, в лётном шлеме, он помогал спускать очередного моряка, и на мгновение в его профиле мелькнуло что-то до странности знакомое.
Надежда прищурилась. С пятидесяти метров сходство было слишком зыбким, чтобы верить ему, но чем дольше она смотрела, тем настойчивее память подсовывала одно и то же лицо.
И когда пилот ещё раз повернулся к тральщику, она неожиданно для самой себя растолкала окружающих:
— Хренов! — заорала Ржевская изо всех сил. — Лёша!
Пилот смотрел в сторону тральщика, но мотор продолжал тарахтеть, с воды доносились крики, люди в шлюпке перекликались с палубой, и было непонятно, не растворился ли её голос в общем шуме.
Реакции не последовало, и Ржевскую мгновенно взорвало.
— Хренов! Козёл! Я тут! — заорала она так, что обернулась половина палубы.
На этот раз ей показалось, что пилот всё-таки повернул голову в её сторону. Всего на секунду, прежде чем отвернуться и полезть обратно в кабину.
МБР прибавил газ и начал медленно разворачиваться. Через несколько секунд к тральщику оказался обращён уже хвост самолёта, а широкое крыло окончательно скрыло пилота из виду.
Ржевская осталась у борта, всё ещё сердясь на себя за нелепую мысль, когда собака на МБР вдруг вскинула голову и яростно залаяла.
Почти одновременно на тральщике заорали:
— Воздух!
Со стороны берега, едва не цепляя крыльями волны, шла пара «мессеров». Первый уже ложился на боевой курс, проходивший почти через тральщик и МБР, когда в передней части летающей лодки мелькнула фигура, пулемёт задрожал длинной очередью и над водой к немцу потянулись трассы. Тот резко довернул, пронёсся мимо тральщика и почти над самым МБР, а вслед ему тут же ударил второй пулемёт — уже с задней установки.
