Патриот. Смута. Том 20 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич
— Да надо мне. Лично… — Молчок на небо посмотрел. — Лично Игорь Васильевич просил. Государь.
— О как. — Вздохнул Афиноген. — Вот что я тебе скажу. — Он понизил голос. — Только между нами, и по дороге обратно мы к вам несколько своих людей приставим для надежности. Усек?
— Усек. — Кивнул Семен. — Лишние люди, дело толковое. — А ты, того, говори.
Впереди слышался шум, гам, подходили к торгу. Но остановились, и дьяк уставился на гостя, сделал шаг, встал почти впритык. Отчего как-то неловко стало Молчку. Не любил он такой близости, при ней и нож в живот вонзить можно. Да и вообще, когда так стоят, это прямо бить хотят, давят. Не добрый знак.
Но тут дьяк глянул по сторонам и зашептал:
— Игорю Васильевичу наше почтение. Мы по Москве ой как истосковались. Почему? Да потому, что когда Москва во главе, разброда меньше. А сейчас каждый хмырь, каждый сморчок, тут из себя строит воеводу. Мы, когда письма — то воевода получил. Григорий Константинович Волконский, первый стало быть. Над всей землей. Ой как мы рады — то были. Что Смута закончилась, что Земский Собор собирается. И тебе рады. Только.
— Погодь, погодь. Мы, это кто?
— Мы, это мы, Семен. Я и те, кто Москву здесь желает видеть, князь Одоевский, Шереметев, что беглый из Пскова был воевода со своими людьми. Ну и еще тут много кого наших — то. Митрополит Исидор, он тоже с нами, хотя виду не подает.
— А против вас, стало быть, шведы?
— Ну не то чтобы прямо шведы. — Усмехнулся недобро Афиноген. — Но так сказать подшведские выкормыши, падаль такая.
Явно эти люди были противны дьяку, и отзывался он о них совершенно зло.
— Сейчас чуть полегче стало, потому что многие ушли с Бутурлиным на запад. Ко Пскову. Псковичей бить. Они же, падаль такая, за ляхов встали.
— Так там, сам черт поймет, за кого эта их Рес-публиция? И что это?
— О, знаешь. Верно. Но коли наняли Лисовского, значит с ляхами у них дело какое-то есть. Но да ладно. — Сам себя оборвал Афиноген. — Это не нашего ума дело. Я вот про что.
— Про что?
— Рады мы Игорю Васильевичу и ждем его. Но не весь Новгород рад. Многие ушли на запад с войском, с Бутурлиным. Там конечно людей не то чтобы много. Но поговаривают списывались Бутурлин со шведами. Молчок. — Афиноген заговорил еще тише, надрывно, нервно. И Семен видел, что остальные его люди окружили их и смотрят по сторонам. На подпускают идущих от торга людей слишком близко. А те, хоть и не много их, косятся на нас.
Дьяк трепал посланца государевого за грудки, прошептал.
— То для вида. Пусть смотрят и думают, что мы не друзья. А мы — то. Мы — то самые ваши люди. Самые ближние. Нам эти шведы, падаль, поперек горла. Делагарди этот, что у вас сидит. Они все иноземцы. И если не под вас идти, то под них. Бутурлин то ли дурак полный, но в это я не верю, то ли свое дело имеет какое. Понял? Падаль московская! — Выкрикнул он громко, и Семен понял, что тоже для вида. — Ух! Была бы моя воля! Задал бы тебе! — Тряхнул, продолжил зло и тихо. — Бутурлин опасный человек. У него в Москве какие-то связи. Ему писали оттуда. Несколько гонцов было и от шведов у него гости постоянно, в поместье ходят как к себе домой. Ясно тебе? Не рады мы тут вам всем! — Вновь заорал для отвода глаз, снизил тон, продолжил. — Ты Игорю Васильевичу передавай, Бутурлин в Москве имеет дело с людьми. И тут за него многие. И со шведами он дело имеет. И нам он. Поперек горла нам! Ясно! — Это он тоже выкрикнул громко.
— Да понял! Понял я! Жить хочу! Пустите! — Подыграл Молчок.
— Раз хочешь! Дуй в терем! — Подчеркнул, указал дьяк, вновь заговорил тихо. — Письма от себя и от верных людей я подготовлю. И про шведов тоже. Но мыслю, что Бутурлин тут воду мутит не просто так. Со шведами он списался, и в Москве у него люди есть. Вроде как от Буйносовых-Ростовских к нему люди ездили. А последнее письмо вроде от Воротынского.
Черт! В голове Семена все плотнее и плотнее укладывались слова, фамилии и связи. Да, тяжела жизнь боярская. Когда столько народу помнить надо, и кто кому и кем приходился. Вот сейчас Молчок пытался понять, а не родич ли Бутурлин этим двум. Припомнил их. Один вроде как такой скользкий и трусливый. В Филях его взяли и вместе с ним в Москву ехали. А второй, второй воевода над стрельцами. Крепкий такой, дородный, уверенный в себе муж.
Но, что они задумали? Вот тут мозг служилого человека просто закипал от непонимания. Но ничего. Понимай не понимай, дело Молчка разузнать, и он его кое как выполнил. Конечно хорошо бы проверить, и еще у кого расспросить все про этого дьяка и про его людей. Но то на дворе воеводы сделать можно в целом. Со служилыми поговорить.
Толковый ли человек, и что в целом он из себя представляет.
С этими мыслями, под конвоем из охраны, двинулся он обратно в Кремль, в дом воеводы. Плакал поход на торг и в Святую Софию. Но, так нужно для дела.
Москва. Китай-город. Поместье Воротынских
Приемный покой полнился людьми. Красиво выделанный богатый стол, на котором красовались яства, угощения — кабанчик томленый с яблоками, соления всяческие, перепела, кувшины, графины, кубки.
Невероятное богатство и убранство, достойное и царского приема.
Князь Воротынский сидел и осматривал собравшихся. Поутру явились многие. Сразу после заутрени пришли на его зов. Людей с приглашениями еще вчера он разослал. После всего этого. Вначале поговорил со стрельцами, заручился их поддержкой, а сейчас нужно было уже обозначить свои дела и свои мысли для более широкой и важной общественности, сплотить вокруг себя людей.
Собрались многие. Вроде бы все, кому писал он. И для начала этого было достаточно.
Они уже все перездоровались, переговорили о каких-то простых, рутинных делах. Но тратить время больше было нельзя. Окинув взглядом собравшихся, Воротынский еще раз подумал, все ли здесь?
Подле него сидел Буйносов-Ростовский, Иван Петрович. Выглядел он нервно. Спал явно плохо. Пришел раньше других и посетовал на то, что сестра его, бывшая царица, вызывает опасения. Уж больно дерзкая. На что князь ответил, что видно Шуйский плохо воспитывал ее, плохо учил. Ведь за ним самим была замужем ее сестра и, с момента перемены имени царицей с Екатерины на Марию, полная ее тезка. И он ее воспитал как следует. Делала что велено и в дела мужа не лезла. Да и жила последнее время в поместьях, а не в Москве. Чтобы не отсвечивать и не быть уязвимым местом.
Григорий Петрович Шаховской — важный астраханский человек. Одетый больше на южный, восточный манер, с этаким персидским намеком. Богатый, уважаемый. Улыбался. Он всем видом показывал, что счастлив быть здесь. Но, в этом таилась опять же некая восточная хитрость. Не стоило ни каким видом намекать гостеприимному хозяину на то, что гость не рад. А когда уже все завершится, только тогда сложить свое суждение.
Василий Петрович Морозов, человек представляющий, по сути, Казань на Земском Соборе. Богатый, властный и окидывающий всех собравшихся интересующимся этаким пронизывающим взором.
Это лучшие и самые важные люди.
Было еще несколько бояр, князей, среди которых сидел опытный воевода Пожарский, Дмитрий Тимофеевич. Относительно молодой, верный царю Шуйскому человек. А в отсутствии царя веру малость растерявший.
Шереметева Воротынский не позвал. Как-то не думал он о нем, как о надежном партнере. Больно плотно он с Игорем Васильевичем пребывал. Даже бился, можно сказать, плечом к плечу. И по слухам, считай его от смерти спас. Или наоборот. Зная этого молодого человека, вполне могло сложиться, что наоборот было более вероятным. Романову тоже доверия особо не было. Его можно было потом включить в их коалицию. Все же у него был свой кандидат — сын. Да, пока малолетний. Сколько там ему? Двенадцать? Четырнадцать? Вроде бы уже и можно. Но кто решится дать власть младшему Романову? Сажаешь одного, и сразу же получаешь опытного интригана подле трона. Нет.
Гермогена, патриарха, тоже не пригласил. Слишком уж плотно старик думал о судьбах царства, а не о власти. Чудной он был человек. Ведь тот кто на троне, тот и есть царство. Но патриарх, когда говорил с Воротынским, много странного произнес и про землю что-то и про веру.
