Патриот. Смута. Том 20 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич
— Колдун? — Воротынский с довольной улыбкой решил развить эту тему. — Слышал я. И был пред ним. На ступе не летает, корни не варит. Саблей он славно машет и мыслит, словно не юнец, а муж седой. Очень толково мыслит. Только разве о земле нашей? О вере? О традиции? Нет. Нет собратья, о победе. Как воевода. А есть там колдовство или нет, того не знаю. Врать не буду. Сам не видел. Но слышал, что учитель у него из казаков был. А это странно. Корела, казак.
Тут же поднялось гудение и шум.
— Корела, то колдун, точно колдун! Знаю!
— Да брешут. Какой колдун? Казак, атаман, а сейчас голь перекатная.
— Его вроде ловили недавно. По Москве.
— То брехня бабья. Какой казак? Морозов же.
— Да слухи это все. Верьте больше.
— Москва говорит.
— Да веры ей нет. Москва, что баба говорить может, что хлеб молоть.
Галдела все сильнее дальняя часть стола, но Иван Михайлович вновь поднял руку, призывая к порядку.
— Про колдуна не знаю. Сказал что ведаю. — Тут он, конечно, кривил душой. Корелу он достать хотел, допросить, привести на Земский Собор как человека, скажущего слово нужное. Продолжил громко, перекрикивая шум, отчего опять злость начала пробуждаться в его сердце. — Договорить хочу! Собратья! Договорить! — Гости постепенно затихли, и он продолжил. — Тут дело какое? Как воевода, человек он великий. Как христолюбец, не видел я в нем этого. Что еще можно сказать? Традиции? Для нас же важно. Кого он подле себя ставит? Кто он сам?
— А кто? — Выкрикнул кто-то опять же с дальней части стола.
— Вот и не ясно кто. Вроде бы от корня Ивана третьего, через брата Ивана Грозного, нашего великого государя. Вроде Мстиславский отца его выкормил, поднял и его. Но, говорят. А на самом деле?
— Так Смута. Было бы на деле, а не на словах, был бы у нас уже царь. — Отрезал Морозов, пристально смотревший прямо на Воротынского. — Про Димитрия сколько говорили? Сколько их по стране этих Димитриев? В Тушино второй был, а может и третий или четвертый. Их же там и порезать могли, а взамен новых провозглашать.
— То верно. — Кивнул с неприязнью Иван Михайлович, но тут слова казанца ему даже в плюс шли. К дальнейшему ходу событий.
— Иван Михайлович, собрат наш. Если мы копать глубоко так будем, то ввек не докопаемся. Слышу я, что воевода Игорь Васильевич славный, но. Но сомневаешься ты в нем. В доброте его, в христолюбивости. Так-то. Смута, опять же. Кто нынче свят? Те уже в могилах лежат. — Вздохнул он и перекрестился. — Ты скажи, чем еще не люб он тебе. Отчего нам всем не за него стоять. — Тоже поднял руку, смотря прямо в глаза гостеприимному хозяину. — Я обидеть не хочу. Я издалека приехал. В Москве давно не был. Понять хочу. Услышать истину из уст твоих. — Склонил голову. — Чтобы осмыслить, чтобы понять. Прошу тебя, князь, проясни. И если не его и не Романова, то кого?
С одной стороны такие слова польстили Воротынскому, но с иной крылся в них и упрек и некоторое недовольство.
— Хорошо, собрат мой, и все вы, собравшиеся здесь. Что еще сказать хочу. Я мыслю, что Тишина на Руси должна быть. Тишина и порядок. Устой старый, традиция, место каждый свое знать должен. — Тут он немного осадил зарвавшихся, потому что дал понять, что он выше их всех. Пожалуй только Буйносов-Ростовский мог как-то приблизиться к нему в этом плане. А остальные были уж больно далеко внизу в плане местничества. — Места Игорь Васильевич не чтит. Вы гляньте, кого поставил подле себя? С кого требует дела государевы в отсутствии государя и себя самого решать?
— И кого же?
— Фряг, наемник. Это раз.
— Да, да. Ей богу. — Перекрестился Буйносов-Ростовский, доселе молчавший. — Еще к сестре моей сватался. А кто он?
— К сестре? — Раздалось несколько вопросов, но Воротынский все это проигнорировал и продолжил дальше.
— Но фряг еще куда ни шло. Он наемник и, говорят, из благородных родов Франции. А остальные. Григорий Неуступыч Тарарыков, бывший подьячий с Поля! Видано ли? Сидит в приказах и дела царевы делает! Землю делит!
— Недобро! Нет! Как так возможно? Дикость! — Начали ворчать в середине собравшихся.
— И Войский. Такой же безродный. Лекарством тут занимается, решил школу открывать. Опять же по настоянию Игоря Васильевича. Что у нас, лекарей нет что ли? От них одна печаль. То яды, то корешки разные, то зелья. Не поймешь, где грань между лекарем и ведьмой. Тьфу ты, черт. Мерзость. — Он перекрестился и быстро продолжил. — Тренко Чернов, воевода его главный. Из захудалых детей боярских с пограничья. И таких масса. Бедные, безродные. Всю силу свою они за поход набрали. И, собратья, о какой тишине речь идет, если такие люди во главе станут?
Опять поднялось ворчание. Не нравилась почти никому эта идея таких карьерных и социальных лифтов. Не привыкла Русь к такому.
— Толково говоришь, князь. Спасибо за науку. Дал понять. — Вновь склонил голову Морозов. — И кого предлагаешь? Шуйского вернуть? — Улыбка расплылась на его лице. — Он никакой, править не сможет, и мы за его спиной все дела поделаем…
— Мертв он.
— Как? — Эта новость сыграла эффект взорвавшейся бомбы. Люди поднимались, выкрикивали, задавали вопросы. Недоумевали, негодовали.
— Как? Когда? Кто?
— Тихо! Тихо, собратья. — С довольной улыбкой на лице, Воротынский поднялся. Рукой указал всем садиться. Успокоил понемногу гостей и выдал. — Узнал я про это вчера к вечеру. Охраняли его люди Игоря Васильевича, и вот, убили его.
— Они?
— То мне неведомо. — Хмыкнул и пожал плечами Иван Михайлович. — Но кому еще? Зачем старика убогого резать?
Люди за столом начали креститься. Действительно убийство прошлого царя, а теперь монаха, звучало страшным прегрешением. И тот, кто пошел на него, сотворил дело недоброе.
— Шуйский мертв. Жена его. — Продолжил Воротынский. — Жена его, сестра твоя. — Повренулся к Буйносову-Ростовскому, и сестра моей жены. Вдова. Права ее на престол сомнительны. Дитя у нее не мужеского пола. Значит тоже, права очень слабые. Да и сам Шуйский. — Он кашлянул. — Вы простите меня, собратья, за речи такие, но все же выбирал его не весь Земский Собор, и царствование его показало, что много ненависти он накопил у люда разного. Недобро повторять.
— Так кого? — Вновь напрямую выдал Морозов. — Тебя? Сына твоего?
— Сыну моему три месяца от роду, князь. — Невесело усмехнулся Иван Михайлович. — А сам я. Путь Шуйского повторять не хочу. Не примете вы меня над собой. Не так ли?
Люди молчали. Только видно было что и астраханский и казанский воеводы кивают, дескать прав ты. Не примут. Устроят тебе еще похлеще чем Шуйскому жизнь.
— Молчите. — Воротынский хмыкнул недобро. — Молчите. Но думаете так, знаю.
— Так кого? — Не выдержал кто-то из центра стола.
— Владислава Вазу или Густава? — Проговорил Пожарский. — Ляха нам точно не надо, а шведы. Шведы, может и толк будет какой. Мы с ними крепко мятежников и воров колотили. Только. Только кто за него голосовать — то будет? И дадут ли нам своего человека из королевичей шведы? Сложно. А кто еще?
Воротынский посмотрел на Буйносова-Ростовского, кивнул ему легонько, давая понять, что должен он свое слово сказать. А потом его черед будет уже тайну основную открыть.
— Есть еще Феодосия. Дочка…
— Баба. — Процедил, перебивая его, Морозов. — Ну баба же. При всем уважении, Иван Михайлович. Ну нельзя бабу несмышленую ставить. Ты еще скажи, Годунова. Ксения, которую, как говорят, из монастыря Куракин умыкнул. И возит по всей стране, пытаясь найти кто бы ее поддержал. Смех. Нет! Нет! Собратья! — Он уставился на Воротынского, улыбнулся. — Князь, Иван Михайлович, ну не томи. Не отговаривайся. Ну нельзя же нам женщину в цари ставить. Невозможно это. Знаю. Вижу. Есть тебе что сказать. Не томи.
Буйносов-Ростовский нахохлился недобро. Его роль во всем этом спектакле была посредственной. Сказать пару фраз, да и то не вышла она. Казанец ее развеял, разорвал, перебил.
— Есть, собратья. Точно есть. Прав ты, Василий Петрович. Прав, Морозов. — Вздохнул Воротынский. — Есть человек. И ждет он. Тут рядом. За дверью. Пришло время показать его вам. Представить. Ввести.
