Ровно в четыре утра (СИ) - Хренов Алексей
Однажды «Грамзда» даже приняла на борт несколько тонн динамита для дорожных работ на побережье. Мороз ударил не вовремя, гавань прихватило льдом, и маленький бот трое суток простоял почти в центре Лиепаи со всем этим добром в трюме.
На четвёртый день портовые власти попросили Фрициса Звирбулиса куда-нибудь уйти.
На просьбу прислать ледокол они выставили такой ценник, что ещё долго смеялись над его возмущением. Смех закончился после того, как недалеко от носа «Грамзда» грохнул взрыв и тонкий лёд разошёлся широкой чёрной полыньёй. Через несколько десятков минут ледокол уже на всех парах выводил «Грамзду» из бухты.
Ещё год назад «Грамзда» принадлежала самому Фрицису Звирбулису.
Потом страна над его головой поменялась, и Фрицис оказался эксплуататором — родного брата и двух собственных сыновей.
Человек он был ловкий и, не дожидаясь окончательного разоблачения, организовал рыболовецкую артель имени XVIII съезда ВКП(б) «Красный рыбак», куда вовремя передал «Грамзду», снасти и всё остальное хозяйство.
Новая власть установила ему нормы и цены сдачи трески, ограничила промысел двенадцатью милями от берега и объяснила, сколько именно он теперь должен зарабатывать. После чего не забыла поднять цены в магазинах и сообщить, что жить они стали значительно лучше.
К новой системе Фрицис относился с пониманием.
Ранним утром двадцать второго июня «Грамзда» неспешно выбирала поставленные с вечера сети в десятке миль от берега. Ночь выдалась удачной, треска шла хорошо, и Фрицис Звирбулис уже прикидывал, сколько из сегодняшнего улова доберётся до государственной приёмки, а сколько по дороге превратится в хищение социалистической собственности.
— Только бухгалтерии прибавилось, — ехидно посмеивался Фрицис.
Утро, правда, довольно быстро перестало быть обычным. С востока, из-за прибрежных лесов, донёсся далёкий артиллерийский грохот. Потом с юга показались самолёты — группами, один за другим, и ушли дальше на север, к Лиепае. Со стороны берега несколько раз глухо бухнуло, а над лесом начал подниматься дым.
Фрицис некоторое время смотрел туда. Что именно произошло, ему никто не сообщил, но большого воображения и не требовалось.
Война всё-таки началась.
— Теперь немцы нас захватывать пошли. Опять новая власть будет. Смотрите в оба, — бросил он своей небольшой команде.
Собственно, больше ничего сделать он не мог.
Некоторое время спустя над морем появились ещё три самолёта, и Звирбулисы снова задрали головы.
Солнце ещё не поднялось, но море уже налилось холодным серым светом. Высоко впереди на светлеющем небе крутились три крошечные точки, то сходясь, то расходясь, и даже отсюда было видно, что идёт бой.
Потом две точки почти слились, что-то коротко блеснуло в утреннем свете, и одна пошла вниз круто, почти отвесно. Вторая ещё несколько секунд держалась в воздухе, а затем тоже начала падать.
Фрицис уже хотел отвернуться, когда чуть ниже и в стороне от падающих машин возникла ещё одна точка.
Она задержалась в воздухе, словно повисла, а потом над ней быстро распустился светлый купол парашюта.
Фрицис посмотрел туда, куда медленно сносило лётчика.
— Влево, держи к нему, — приказал он старшему сыну у штурвала.
Тот уже потянулся к рулю, но Фрицис оглянулся на уходившую в море линию сетей и красиво выругался.
Оставалось выбрать ещё почти километр.
Следующие полчаса все четыре Звирбулиса выбирали снасть с такой скоростью, какой «Грамзда» прежде от них не видела. Когда последний мокрый конец перевалил через борт, парашютиста над морем уже видно не было.
— Теперь туда. Полный ход.
Под рубкой старый мотор загрохотал из всех своих престарелых сил, из трубы повалил вонючий дым, и стрелка оборотов честно сообщила, что больше дать не может. На скорости это отразилось значительно скромнее.
— Смотреть по обоим бортам! — крикнул Фрицис.
Теперь все четверо Звирбулисов искали уже не парашют, а человека. Это оказалось значительно труднее. Белый купол ещё недавно был виден за несколько миль, но один человеческий силуэт среди серой воды Балтика прятала куда успешнее.
Минут через двадцать младший сын вдруг заорал и ткнул рукой вправо.
Сначала Фрицис увидел только что-то жёлтое между волн, потом различил голову и раскинутые руки. Человек почти не двигался и держался на воде только благодаря спасательному жилету.
— Правее немного. И сбрось ход.
«Грамзда» медленно подошла к нему бортом. Старший сын бросил конец, лётчик попытался за него ухватиться, но не смог.
— Живой? — спросил младший.
— Сначала вытаскивать. Потом разбираться, кого зря спасли, — ответил Фрицис.
Старший сын подцепил багром за куртку, брат Фрициса лёг животом на планширь, и после нескольких минут общего семейного труда мокрого, тяжёлого и слабо желавшего участвовать в собственном спасении человека всё-таки перевалили через борт.
Чуть поодаль на волнах ещё белел сброшенный парашют. Фрицис велел дать малый ход и через минуту подцепил багром тяжёлый мокрый купол.
Оставлять такую вещь в Балтике Фрицис счёл преступлением, особенно теперь, когда личная собственность становилась понятием весьма условным. Парашют свернули и утащили подальше от глаз.
После этого занялись лётчиком.
Лётчик оказался молодым мужчиной в промокшем насквозь снаряжении, с разбитым лицом и губами такого цвета, какой Фрицису обычно не нравился даже у покойников.
— Хорошо в этом году вода тёплая, — заметил младший Звирбулис, помогая стаскивать с лётчика промокшее снаряжение. — Пятнадцать градусов.
Лёха ничего не ответил. Судя по тому, как у него стучали зубы, Балтика успела сообщить ему эту температуру значительно убедительнее. Разговаривать с ним пока было бессмысленно.
С него стащили мокрый комбинезон, завернули в два старых одеяла и уложили в тесной рубке возле моторного кожуха, от которого шло вполне приличное тепло. Там пахло соляркой, мокрой шерстью, рыбой и горячим чаем, который младший Звирбулис вскоре сунул спасённому в руки.
Минут через пятнадцать зубы лётчика перестали клацать, дрожь понемногу отпустила, а взгляд сделался осмысленным. Он осторожно вылез наверх, оглядел четырёх одинаково любопытных Звирбулисов и, кажется, наконец понял, что всё ещё жив. Фрицис решил, что для знакомства лётчик вполне годен, присел напротив и на всякий случай спросил по-немецки:
— Кто ты? Немец?
— Сам ты немец, ферфлюхте швайн. Лётчик я, — почему-то ответил Лёха по-русски. — Советский.
Фрицис усмехнулся и слегка приподнял бровь.
— Русски?
— Да, русский.
Фрицис несколько секунд внимательно разглядывал Лёху.
— Карошо. Немца ты сбивал? Как сбивал?
Лёха отпил чай из нового стакана, протянутого младшим, проглотил горячую жидкость и прохрипел:
— Винтом. Пропеллером, в смысле. Хвост ему отрубил.
Фрицис нахмурился, явно решив, что русский язык он всё-таки понимает хуже, чем ему до сих пор казалось.
— Вжиик — и хвост нет? Так? Карошо.
Фрицис кивнул, словно решил оставить этот вопрос на совести авиации, затем полез в карман и вытащил небольшую мокрую карточку, найденную в снятом с лётчика снаряжении.
Он поднёс её к глазам и с прибалтийским выражением медленно прочитал:
— «Royal Navy. Commander Cox».
Фрицис ещё раз посмотрел на карточку, потом на Лёху.
— Англичанин, немцы натолго?
Лёха помолчал.
— Года на три. Потом советская власть вернётся.
Фрицис перестал улыбаться.
— Точно вернётся?
— К сожалению, точно.
Несколько секунд Фрицис смотрел на него, затем достал из кармана огрызок карандаша и записную книжку.
— Кокс. Коммантер. Роял Нэви, номер… — медленно говорил он, переписывая данные в замусоленную книжку между неучтённой треской и таким же бензином.
Потом опустил карточку и посмотрел на Лёху.
— Коммантер — эт-то примерно майор?
— Подполковник, — машинально поправил Лёха.
Фрицис задумался.
