Дом ночи (ЛП) - Несбё Ю

— Сначала мне снится, будто я живу в маленьком городке, куда меня отправили после того, как родители погибли в пожаре. Потом одного из моих одноклассников сжирает телефон, а другой превращается в насекомое. И все вокруг — кроме девочки, в которую я влюблен, — считают, что виноват я. И... — Я сглотнул. — Они правы. Это моя вина. Но в конце я спасаю эту девочку.

Я заметил, как Карен что-то черкнула в блокноте. Должно быть, слова «моя вина».

— И это весь сон? — спросила она.

— Нет. Внезапно проходит пятнадцать лет, и я писатель, сочинивший всю эту историю про телефон и пропавших людей, и книга стала бешено популярным подростковым романом ужасов. Я будто во сне вижу, что спал до этого, — понимаешь, о чем я?

— Сон во сне. Эдгар Аллан По.

Я улыбнулся. Она любила книги — это нас и объединяло.

— Вот именно. Так или иначе, проходит пятнадцать лет, и я приезжаю на встречу выпускников. Вечер начинается вполне невинно, но мало-помалу творится какая-то чертовщина, и я понимаю: все выдуманное мной на самом деле оказалось правдой. Или, по крайней мере, я переживаю это как правду. А остальные — все до единого — охотятся за мной. Хотят меня сожрать.

— Как по-твоему: это сон во сне или тебе снится психоз?

— Не знаю, ведь я вижу все изнутри, и происходящее кажется абсолютно реальным. Ты как-то сказала, что сновидения дают другим людям представление о том, каково это — жить в плену бреда.

— Отчасти да. Во снах, в точности как и в бреду, мы спокойно принимаем нарушение законов физики, невозможные парадоксы и внутренние противоречия.

— Именно так все и ощущалось. Вот только сюжет все равно не разваливался. Во всем этом был какой-то смысл — понимаешь?

— Какой именно смысл?

— Что... — Я запнулся. Мысль словно дошла до этой черты, но дальше не двигалась. И все же я заставил себя продолжить. — Что я в любом случае во всем виноват. Что они охотились за мной именно потому, что это моя вина.

— В чем твоя вина, Ричард?

— Во всем. — Я закрыл лицо руками. — Я знаю, что мысли о всеобщей погоне — это классическая паранойя, но разве нельзя побыть немного параноиком во сне?

Я почти не сомневался, что где-то в ее блокноте были записаны слова «параноидная шизофрения» — мой первоначальный диагноз.

— Конечно, — сказала Карен. — Большинству из нас время от времени снятся параноидальные сны.

— Тебе тоже?

— Взглянем на твои воспоминания о травме, Ричард? — Она коротко улыбнулась, сняла очки для чтения и протерла стекла.

— Давай.

— Мы не станем копать глубоко, ворошить их ни к чему, просто проверим, вымыл ли сегодняшний сеанс ЭСТ еще немного.

— Хорошо.

— Итак, что ты помнишь о пожаре? Буквально в двух словах.

Пожар. Мне пришлось задуматься. Разумеется, я помнил, что речь шла о пожаре, но, как ни странно, в голове на миг воцарилась абсолютная пустота. А затем воспоминание вернулось.

— Мы подожгли дом, — сказал я.

— Мы?

— Я и близнецы. Потом мы бросились бежать. Корни дуба пытались нас схватить. Меня спасло то, что калитка была под током, и я сумел удержаться. Но потом ноги оторвались от земли, и меня поволокли обратно к дереву. К счастью, подоспели Фрэнк и агент Дейл и спасли меня.

— Фрэнк и Дейл? — переспросила Карен, делая пометку в блокноте.

— Да.

— И это все?

— Ты сама просила покороче.

— Да, хорошо, пусть так, — сказала она, но я заметил тревогу, которую ей, как она считала, так ловко удавалось скрывать. — Вот только я спрашивала не об этом пожаре.

— Нет? Ах, ты про тот пожар в поле, который я устроил рядом со свалкой, где жил с Фрэнком и Дженни?

— Фрэнк и Дженни, — невозмутимо повторила она, и лишь едва уловимое движение плеч выдало, что мои последние слова слегка выбили ее из колеи.

— Расслабься, Карен, — сказал я. — Никакого бреда тут нет, я просто пересказываю сны. Это единственное, что всплывает в памяти при слове «пожар».

Ее ручка с негромким стуком упала на паркет, но Карен, похоже, даже не заметила этого.

— Это правда, Ричард?

— Зачем мне врать? — Ответ на этот вопрос был столь же очевиден, сколь и правдив: чтобы угодить тебе, Карен Тейлор. Потому что я сделаю все что угодно, лишь бы увидеть твою улыбку.

Я наклонился, поднял ручку и протянул ей. Ее плечи медленно расслабились, и по лицу разлилась улыбка... ну да, улыбка почти настоящего счастья.

— Знаешь что, Ричард? По-моему, все складывается очень хорошо. Действительно очень хорошо. Ты не против подождать, пока я схожу за остальными? Я хочу, чтобы это услышали доктор Росси и Дейл.

Я кивнул. «Остальные» — это врачебная команда: психотерапевты, психиатры и психологи, работавшие в тесной связке с пациентами. Ведь человеческий разум — как они любили выражаться — слишком сложен, чтобы один специалист мог прийти ко всем верным выводам.

Когда за дверью стихло эхо ее шагов, я посмотрел на блокнот, оставленный на стуле. Она никогда прежде не забывала его. Собственно, за все четыре года она ни разу не оставляла меня одного во время сеанса. Одно это говорило о том, что сегодняшний день — особенный. Конечно, мне было интересно, что произойдет теперь, но куда сильнее терзал вопрос: что же Карен записывала в этот блокнот все эти годы? Ведь блокнот был все тот же: я знал каждую бороздку, каждую потертость на коричневой кожаной обложке. Сколько раз я гадал, что именно она туда заносит! Отчеты, которые она набирала на компьютере и сдавала после каждой встречи, — это одно, чистая казенщина. Но блокнот — совсем другое: там наверняка таились ее сиюминутные, личные мысли и наблюдения за пациентом. Разве не так? Не выдала ли она там хоть что-то о себе самой?

Я помедлил мгновение.

Затем я подался вперед, взял блокнот со стула, снял розовую заколку и принялся листать страницы. Не то чтобы я рассчитывал увидеть нечто бьющее в глаза — вроде надписи на пенале девчонки-подростка: «Я люблю Курта Кобейна» или чего-то в этом роде. Но по себе я знал: когда сидишь и машинально черкаешь, полусырые мысли на бумаге часто говорят куда больше, чем аккуратно выверенные фразы. Поэтому меня постигло разочарование, едва я понял: записи выдержаны в том же сухом ключе, что и официальные дневники, которые она всегда давала мне почитать, стоило попросить.

Текущее состояние: Р.Й. опрятен, охотно идет на формальный и неформальный контакт. Ориентирован во времени, месте и ситуации. Признаков утраты чувства реальности или галлюцинаций не наблюдается. Эмоциональный фон в пределах нормы. Хорошие вербальные навыки.

Я прочел еще несколько страниц. Все было до боли знакомо — словно разглядываешь собственные старые снимки.

11 апреля, 11:15: Р.Й. раскован, остроумен и обаятелен, рассказывая о беге. Когда мы подхватываем вчерашнюю нить и возвращаемся к его детству, Р.Й. повторяет, что до болезни отца у него были гармоничные, доверительные отношения и с матерью, и с отцом. Мимика, жесты и настроение Р.Й. нейтральны и сдержанны, но, как обычно, резко меняются, стоит заговорить о пожаре. Впрочем, это несомненный шаг вперед по сравнению с началом терапии (ср. внезапные косые взгляды, долгое молчание, явные признаки галлюцинаций). Язык тела и голос по-прежнему выдают стресс, причем куда сильнее при описании случившегося с родителями, чем при упоминании опасности, угрожавшей ему самому. Не сомневаюсь, что это событие спровоцировало большинство проблем Р.Й. и для проработки этой травмы предстоит сделать еще очень многое. Применима ли ЭСТ? Хотела бы рекомендовать коллегам пересмотреть этот вариант. Возможно, Р.Й. сможет рассказать о случившемся по-новому, глубже, поскольку сейчас он лишь повторяет сказанное ранее — с той же болью, но без свежего осмысления.

Когда я разжал заколку, скреплявшую несколько страниц, оттуда выпали два сложенных листа формата А4. Я расправил их: они были сплошь исписаны. Заголовок гласил: «Пожар». Пробежав глазами первые строки, я с удивлением осознал, что не узнаю написанного и не помню, как это писал. Но почерк был бесспорно моим. Я заколебался. Я понимал, чем рискую: когнитивно-поведенческая терапия, электрошок — все пойдет насмарку, прочитай я это сейчас. С другой стороны, убедиться, помогло ли лечение и действительно ли оно стерло нежеланные воспоминания, я мог, только прочитав их.