Игра Олимпа: Освобождение (ЛП) - Райли Хейзел
— Ну ты и странный тип, конечно. Почему бы тебе не пойти домой, вместо того чтобы провоцировать незнакомцев на улице?
— Потому что я мудак.
— Это-то я понял.
Винс бросает на меня последний взгляд и поворачивается спиной. Я смотрю, как его ботинки уходят, затем останавливаются и возвращаются обратно. Он подбирает меня с грязного асфальта, что-то бормоча себе под нос, и ставит на ноги. Ноги меня не держат, поэтому он вынужден прислонить меня к стене, чтобы я мог опереться.
— Сотовый с собой есть? — спрашивает он.
— Винс! Какого хера ты творишь? Сначала избиваешь, а теперь помогаешь? Чувак, пошли! — снова орет один из тех парней.
— Позвони мамочке, пусть приедет и заберет тебя, — советует он, затем хлопает меня прямо по груди и исчезает.
Мое сердце бешено колотится, а в голове пульсирует, и хотя я мучаюсь как собака, позвонить маме и рассказать, в какое дерьмо я вляпался по собственной воле — это вообще не вариант.
Да, именно, прямо как когда ты валялся на улицах Парижа, пьяный и в депрессии, и у тебя не хватало духу позвонить своим и признаться, что ты натворил херни. Продолжай в том же духе — оставайся в одиночестве, как брошенная на улице бродячая собака. Просить о помощи — это ведь так глупо, верно?
Дерьмо. Голоса в моей голове возвращаются, готовые заглушить физическую боль.
Я начинаю двигаться, хромая и цепляясь руками за стену, на которую опираюсь, пока не оказываюсь на улице, на тротуаре. Троих здоровяков и след простыл, но у меня еще есть альтернатива.
Этот бар находится в одном квартале от дома Рори и Сторми. Проводив девочку, я рванул сюда, потому что это было ближайшее место, где можно было утопить любые мысли.
Это ужасная идея, но я всё равно это сделаю. К черту всё.
Добраться до их улицы оказывается сложнее, чем я думал. Из-за опьянения я сбиваюсь с пути, боль во всем теле заставляет меня раз за разом спотыкаться, вынуждая хвататься за фонарные столбы и мусорные баки.
И всё же я не сдаюсь. Мне нужно снова увидеть Рори. И Сторми.
Увидеть Рори.
И чтобы меня подлатали.
Увидеть Сторми, когда я буду потрезвее и без крови, стекающей по лицу.
Время чуть за полночь, и есть огромный риск, что она пошлет меня нахер, но я всё равно стучу. Звонка избегаю, лишь трижды уверенно бью костяшками пальцев в дверь.
Она открывается через несколько секунд.
И она здесь, передо мной. Со светлыми распущенными волосами, падающими на плечи волнами, в очках для зрения на носу и с широко распахнутыми, нежными, добрыми карими глазами.
У меня во рту всё еще стоит привкус крови, и я уверен, что она продолжает течь из носа, но я забываю, что собирался сказать, и могу думать лишь о том, какая она, черт возьми, красивая.
— Что, черт возьми, с тобой случилось?
— Красавица, — заплетающимся языком бормочу я.
Она хмурится. — Дионис?
Она щелкает пальцами у меня перед лицом, и я прихожу в себя.
— Меня избили. — Я фыркаю. — Точнее будет сказать, я позволил себя избить. И ты — единственная, кого я хотел видеть.
Зачем я ей это сказал? Не следовало.
— Ты истекаешь кровью, ты…
— Выгляжу как кусок дерьма, да.
— Почему ты не позвонил братьям или кузенам? Потерял телефон?
— Нет, он у меня. Я не звонил им, потому что хотел увидеть тебя.
Боже, зачем я продолжаю это повторять? Прекрати, ты жалок.
Я притворно кашляю и указываю на свой костюм. — Посмотри, во что он превратился…
Мне не удается выжать из неё улыбку, потому что на её лице читается только тревога. Она мягко берет меня за руку, втягивает в дом, а затем закрывает дверь ударом ноги.
— Садись на диван в гостиной. Я принесу аптечку и посмотрю, что можно сделать.
— Оке-е-ей.
Я вхожу и сажусь, чертыхаясь от боли. Не думал, что даже от чертовой мягкой подушки может быть так больно. Откидываю голову назад и пялюсь в потолок, который кружится надо мной, словно я на карусели. Надеюсь только, что меня здесь не стошнит, это было бы уже полнейшим дном.
Аврора возвращается с аптечкой первой помощи, но прежде чем подойти ко мне, оглядывает меня с ног до головы и испускает вздох.
Она опускается на колени на свободное место рядом со мной, и я поворачиваю голову, предоставляя ей полный доступ. Она внимательно изучает мое лицо, и по мере того, как она осматривает раны, её брови всё сильнее хмурятся.
— Хорошенькая же ты катастрофа, а.
— Значит, ты считаешь меня хорошеньким.
— Я еще сказала «катастрофа», — бумочит она, пропитывая ватный тампон дезинфицирующим средством.
— Но в начале было «хорошеньким».
Она фыркает. — Прекрати и заткнись.
— Снова чувствую напряжение между нами, — повторяю я свою старую шутку, которую вечно ей отпускаю.
Аврора прижимает тампон к моей губе, и от жжения я вздрагиваю и пищу, как придурок.
— А я слышу только нытье парня, которого избили до полусмерти, и теперь он расплачивается за последствия.
— Никакой у тебя ко мне жалости…
И всё же её прикосновения становятся бережными. Жжение в ранах никуда не делось, но я не жалуюсь, потому что слишком сосредоточен на её руке, придерживающей меня за шею, пока другая обрабатывает ссадины — её горячие пальцы в прямом контакте с моей холодной кожей.
Мои глаза борются за то, чтобы оставаться открытыми, подгоняемые физической и умственной усталостью. Мне приходится призывать на помощь все оставшиеся силы, чтобы они не закрылись. Мне нужно смотреть на неё, теперь, когда она так близко ко мне. Мне нужно очертить каждую линию её лица и впечатать её в память, чтобы сохранить это воспоминание на тот случай, когда её больше не будет в нескольких миллиметрах от меня.
«Если ты вообще сможешь хоть что-то вспомнить, учитывая количество алкоголя в твоей крови», — шепчет привычный стервозный голосок.
Который, однако, всегда прав.
— Мне нужна вода, — с трудом шепчу я. — Много воды. Очень много. Мне нужно протрезветь.
— Как только закончу обрабат…
— Нет, сейчас. Я должен выпить её сейчас. Точнее, дай мне сначала протрезветь, а потом продолжай дезинфицировать раны.
То, как торопливо вылетают слова, заставляет её замереть; на самом деле, я, должно быть, выгляжу так, будто на меня нашел внезапный приступ бреда. — Ты в порядке?
— Нет. Я боюсь, что забуду этот момент. Поэтому хочу прожить его трезвым, — признаюсь я.
Если даже я сам слышу в своем голосе нотку боли, то я абсолютно уверен, что её слышит и она. Это подтверждается тем, как дергаются её брови и расширяются зрачки.
— Дионис, зачем ты всё это сделал? Зачем довел себя до такого состояния?
— Потому что я не мог перестать думать о плохом. Физическая боль была единственным способом отвлечься… Вот только теперь я сижу с кружащейся головой, ноющим телом и тысячей мыслей, которые продолжают меня донимать.
Она грустно улыбается. — Нис…
Её рука застывает в воздухе. Я нежно обхватываю её запястье, опускаю её руку себе на колени и теряюсь, вычерчивая воображаемые узоры на тыльной стороне ладони.
— Что у тебя в голове? — шепчет она. — Поговори со мной.
Замок щелкает. И ментальная клетка, в которой я всегда всё запирал, распахивается. Все мысли кружатся в моей голове, хаотично и беспорядочно. Фразы, слова, воспоминания, страхи, неудачи, катастрофические сценарии предстают передо мной один за другим, даже не давая времени как следует их рассмотреть.
А затем я фокусируюсь на ней. На первопричине всего.
Страхе сделать хотя бы один шаг и упасть.
— Я ничего не делаю, потому что боюсь облажаться, — признаюсь я. — И поэтому живу пассивно, ведь если я ничего не делаю, я не могу потерпеть неудачу, не могу ошибиться. А если я ни хера не делаю, люди ничего от меня не ждут, а значит, я не могу их разочаровать.
Её глаза ни на мгновение не отрываются от моего лица.
Я тихо усмехаюсь. — Люди думают, что во Франции я был невесть каким искателем приключений: сбежал в один прекрасный день и больше не давал о себе знать. Реальность же такова, что я облажался даже в этом. Мои парижские будни — это только пьянки, жратва, пара музеев, о которых я ничего не помню, потому что никогда не был в ясном уме, и утренние пробуждения, чаще всего прямо на улице. Я выжил, но внутри меня сжирала тоска по дому и по братьям.
