Игра Олимпа: Освобождение (ЛП) - Райли Хейзел

Слеза скатывается по её щеке.

— Или, может, потому, что ты потрясающе красивая, и любой человек в здравом уме и с работающими глазами захотел бы тебя поцеловать?

Она проводит руками по щекам, смахивая слезы, которые продолжают литься обильным потоком.

— Тебе стоит подумать о том, что если я целую тебя, то я серьезен, потому что я, уверяю тебя, не развлекаюсь, целуя кого попало. Я в ужасе от отношений с другими людьми, Аврора, ты еще не поняла? Прежде чем сделать шаг, я сам себе ампутирую ногу. Я же говорил тебе, разве нет? Я говорил, что никогда не хотел пробовать любить, потому что знал, что не буду в этом хорош, как и во всем остальном в моем жалком существовании. И всё же, если бы мне пришлось дать этому шанс, я бы попробовал только с тобой, Рори.

Дерьмо. Поверить не могу, что я вывалил ей всё вот так прямо.

Я даже не могу на неё злиться. Во-первых, потому что она слишком красива, и у неё такое личико ангелочка, что злиться на неё просто невозможно. Во-вторых, потому что я понимаю её точку зрения. Понимаю, почему она так боится моих действий и слов. Я ненадежный человек.

Но теперь… Теперь мне бы хотелось дать ей гарантии, что она может мне доверять, но я не знаю, как это сделать.

— Извини. — Я делаю шаг назад, потом еще один. — Ты права. Я не могу вваливаться к тебе домой посреди ночи и создавать столько проблем. Это несправедливо по отношению к тебе. Особенно если я не могу гарантировать, что завтра всё изменится и я перестану быть той ходячей катастрофой, которую ты знаешь.

— Куда ты идешь? — спрашивает она, подходя ближе.

— Мне нужно домой. Нужно успокоиться. Нужно…

Я продолжаю пятиться назад, к выходу, но спотыкаюсь и ударяюсь о стену.

— Я отвезу тебя на машине. Стой здесь, мне только нужно обуться.

— Нет-нет-нет. Прошу тебя, не надо. Я кому-нибудь позвоню. Не хочу тебя больше беспокоить.

— Нис…

— Спасибо за всё. И еще раз прости.

Я поворачиваюсь к ней спиной, пока не расплакался прямо ей в лицо. Это было бы уже чересчур. Тихо закрываю дверь в надежде, что наши споры еще не разбудили остальную семью.

Дохожу до тротуара и сажусь там, на краю. Всё вокруг расплывается из-за крупных слез, яростно текущих по моему лицу. Единственный звук, разрывающий тишину — это мой плач.

На мгновение я задумываюсь об этом, признаю. Думаю о том, чтобы вызвать такси и вернуться в кампус одному. Как сделал бы Американец.

Но, кажется, я больше не хочу быть этим человеком. Не хочу быть всеми этими сломанными версиями самого себя, которые сосуществуют и бьют друг друга каждый божий день моей жизни.

Я хочу, чтобы люди могли верить моим словам, чтобы они не мирились с моей апатией к миру, ведь я слишком часто отвергал их помощь и поддержку.

Достаю мобильный и набираю номер мамы.

Она отвечает после первого же гудка, как всегда.

Как только она слышит мои всхлипы, она пугается. — Милый! Что случилось? Где ты? Ты в порядке?

— Нет, я не в порядке, — говорю я с трудом, хватая ртом воздух.

— Где ты?

— У дома Авроры. То есть, на улице. Ты можешь… — Слова застревают в горле.

Я должен это сделать.

Ради всех тех раз, когда я не смог попросить её об этом во Франции.

— Ты можешь приехать за мной? — шепчу я.

— Конечно. — Она не колеблется ни секунды, и от её решимости мое сердце начинает биться быстрее. — Скинь мне геопозицию. Я сейчас приеду. Как можно скорее. Никуда не уходи.

Что-то внутри меня встает на место. В тот самый момент, когда мне удается попросить маму забрать меня, вместо того чтобы оставаться лежать на тротуаре и плакать в одиночестве. Приходит осознание того, что, возможно, я мог бы сделать это давным-давно. Возможно, они бы сказали мне «да» еще годы назад.

Когда машина резко тормозит перед тротуаром, на котором я сижу, мама выбегает из неё. С лицом, искаженным тревогой, а затем — болью, когда она видит, как я плачу, скорчившись и разбитый вдребезги.

Она не задает вопросов, хотя их у неё наверняка огромное множество.

Она садится рядом, обнимает меня и прижимает мою голову к своей груди. Она гладит мои кудрявые волосы с той любовью, которую может дать почувствовать только мать.

— Всё хорошо, — шепчет она, оставляя легкие поцелуи на моем затылке. — Всё хорошо, я здесь.

Я насквозь промачиваю её футболку под кожаной курткой. Я сворачиваюсь калачиком, прижимаясь к ней, будто мне пять лет и я всего лишь маленький мальчик.

— Я знаю, что вы сдались и махнули на меня рукой, думая, что так будет лучше для всех, что так я больше никогда не сбегу. Но правда в том, что я больше не хочу быть таким. Я больше не хочу быть таким.

Она начинает укачивать меня, не переставая нежно целовать в макушку.

— Каждая версия меня сломана, — всхлипываю я между судорожными вдохами.

— Каждую версию тебя можно собрать заново. Мы со всем разберемся. Я здесь.

— Мне нужно было позвонить тебе, когда я был во Франции. Я так хотел это сделать.

— Я бы ответила после первого же гудка, ты же знаешь. Это неважно, теперь я здесь.

Теперь она здесь.

Глава 6. БЛОНДИНОЧКА

Дионис — не холодный и не отстраненный бог, он испытывает сильные страдания. Он связан с опьянением, экстазом, но также и с болью. Его культ рождается из человеческой потребности забыть страдания, выходя за рамки рациональности. Он эмпатичен к смертным, ведь он берет в жены Ариадну после того, как её бросил Тесей, и спускается в Аид, чтобы вернуть к жизни свою мать Семелу. В «Рождении трагедии» Ницше противопоставляет прилагательному «аполлонический», которое означает порядок и меру, понятие «дионисийский», то есть хаос, слияние и жизненную силу.

Аврора

Когда я открываю дверь дома, правая рука Сторм сжата в руке Гермеса, а левая — в руке Лиама.

У меня вырывается обреченный вздох.

Уже месяц, как я не видела Диониса: в последний раз это было в ту ночь, когда он заявился сюда истекающим кровью, а потом поцеловал меня, признавшись во всех тех вещах, в которые мне с трудом верилось.

Моя сестра всё еще видится с ним, я знаю, но он никогда не появляется лично, чтобы забрать её или привести обратно. Он поручает эту задачу своим братьям или кузенам, которые изо всех сил стараются ничего мне не рассказывать.

С тех пор как Сторм с ними познакомилась, она говорит только о них. Они даже все вместе пришли на похороны, и каждую неделю водят её в парк или забирают из школы, когда я не могу. Я несколько раз пыталась их успокоить, сказать им, что они не должны взваливать на себя эту ответственность и что мы с папой справляемся. Это никогда не помогало.

Я их понимаю; любить Сторм так же естественно, как дышать. И они кажутся из той породы семей, которые, если видят в ком-то хорошее, берут его под свое крыло.

Однако я бы солгала, если бы сказала, что не скучаю по Нису. Он был частью моей жизни в самые худшие месяцы, когда я теряла маму. Когда я достигла дна ямы, вырытой жизнью, Нис был на поверхности и протягивал мне руку. Несмотря на то, что у него были свои проблемы. Он был там и вытащил нас с сестрой. Понемногу, с терпением и тем своим отношением, которое поначалу приводило меня в замешательство. И которое в итоге я стала находить уморительным.

Когда я увидела его перед собой впервые после нашей встречи в Париже, я не могла в это поверить. Я убеждала свой мозг, что он ошибся, но было невозможно забыть этот голос, его медленную и апатичную манеру говорить, и то, как странно работает его разум, формулируя фразы, которые он затем произносит вслух.

Я никогда не переставала думать о нем после того, как встала со скамейки той ночью, на рассвете, и ушла. И, на самом деле, я ему солгала: неправда, что я больше не оглядывалась, оставив его там. Я оборачивалась несколько раз, чтобы посмотреть на него, в надежде, что он встанет и даст себе шанс. Я изо всех сил старалась больше не возвращаться в то место, но в свою последнюю ночь в качестве американской студентки во Франции я совершила долгую прогулку вдоль канала Сен-Мартен в надежде встретить его снова.