Найду тебя. Часть 1 (СИ) - Малиновская Маша
Рита, ты его так, что ли?
Шучу, конечно. Нервное.
Дверь ванной захлопывается, через несколько секунд раздаётся шум воды, и я, наконец, решаюсь снова открыть глаза. Эта Аня по-прежнему сидит на кровати, прижимая к груди одеяло. Сама бледная, губы дрожат, в глазах слёзы стоят.
Она реально собирается плакать из-за этого мудака?
Хотя, понятно, что её только что сильно так унизили. Уже от этого, как минимум, разрыдаться можно.
И тут её взгляд снова фокусируется на мне. Глаза сужаются, становятся злыми.
— Спишь с ним? — шипит змеёй, вот-вот того и гляди, язык раздвоенный высунет.
Да не дай Бог спать с ним.
— Если только на одной жилплощади, — закатываю глаза. Ещё мне тут сцен ревности не хватало.
— Врёшь!
Я не успеваю ответить, потому как за меня отвечает Рита, начиная утробно рычать. Девчонка бледнеет ещё сильнее, глаза расширяются. Она выбирается из постели, подхватывает свои вещи с пола и осторожно идёт к двери, не сводя глаз с Риты, а потом исчезает в коридоре.
Я падаю обратно на подушку, ощущая, что тело с вчера как будто бы совсем и не отдохнуло. Мышцы тянет, хочется хорошенько их потянуть.
— Чего разлеглась, убогая? Подъём, — аж вздрагиваю от неожиданности. Он что, уже так быстро вышел из ванной?
И да, действительно. Стоит, смотрит сурово. Недовольный, как обычно. Волосы влажные, в беспорядке, на груди и плечах капли воды, на бёдрах полотенце — и на том спасибо.
— Стрелять умеешь?
— Чего? — моргаю несколько раз удивлённо, сев на матрасе.
— Стрелять, спрашиваю, умеешь? Из лука.
— Нет.
Пипец, вопросик. А ещё из арбалета, Макарова, катапульты и калаша. Тоже, если что, не умею.
— Тогда жду через двенадцать минут на стадионе. Будешь учиться.
— И нахрена это мне? — выгибаю бровь удивлённо.
— А ты представь, что ты героиня РПГ и тебе надо прокачаться до следующего уровня.
— Ладно. А тебе это нахрена? — смотрю на него непонимающе, а взгляд неконтролируемо падает туда, где должна быть татуировка от когтей, но, благо, сейчас там полотенце.
— Я вроде тебе уже говорил: по приколу мне. Интересно, деревенщина — это диагноз или при определённых условиях это исправимо.
Вот же ублюдок.
— Слушай, вопрос скорее из экзистенциальных, но всё же спрошу: ты почему такой мудак вообще? Всю любовь сестричке твоей придурочной отдали, а тебя недолюбили?
Оно как-то само изо рта выскакивает. Не пройдя через одобрение мозга. Он уже в конце начинает сигналить: “Лика, мать твою, тормози!”
Взгляд Вяземского меняется. Становится гуще и темнее, челюсть напрягается, на накачанных руках натягиваются жилы. Кажется, ещё секунда — и мне конец. Прикончит прямо тут. С него станется.
Что ему за это будет?
Учитывая, чем, скорее всего, живёт его семья, и что пистолет у него вместо пачки жвачки в кармане, никто не удивится. Никто даже париться не будет, если какая-то безродная девчонка из деревни, просто исчезнет. Никто и искать не будет меня. Если только Лера заявление напишет, но его просто выбросят в урну.
Я уже вся подбираюсь, готовая сражаться до конца, когда Рита подходит к Вяземскому и начинает мурчать и тереться о его ноги, как обычная дворовая кошка.
Пауза наступает короткая, но оглушительная.
— У тебя осталось семь минут, существо, — говорит сквозь зубы Вяземский, а потом выдёргивает из шкафа шорты и скидывает полотенце.
27
— Выровняй дыхание. Ты слишком дёрганная, — слышу приглушённый шёпот прямо у уха. — Забудь, что выпускаешь стрелу. Ты должна думать, что она — продолжение твоего взгляда.
Сама не знаю почему, но у меня от его голоса и его близости мурашки бегут по спине и затылку. Я вообще не люблю, чтобы кто-то стоял сзади меня. Чувствую себя ужасно некомфортно в таких случаях. А тем более, когда за спиной стоит Вяземский.
— Сам ты дёрганный, — шиплю сквозь зубы. — Не получается у меня!
— Потому что ты задерживаешь дыхание. От этого пульс неровный и руки начинают дрожать. Держи пульс ритмичным.
— И как же мне это сделать? — руки от напряжения начинают затекать. Лук не то чтобы тяжёлый, но стоять с ним в одной позе с одной вытянутой рукой, а другой заведённой в локте долго — совсем непросто.
— Ещё раз повторяю, бестолочь. Дыши.
— Сам ты…
Я хочу ответить ему оскорблением на оскорбление, но внезапно дыхание перехватывает, потому что я чувствую, как моей спины касается его грудь. Хочется свести лопатки и отстраниться, но мне некуда. Мужские пальцы обхватывают мои, которыми я держу древко стрелы, и чуть сжимают.
Я замираю, не в силах даже пошевелиться. Меня будто парализует. И я не могу объяснить свою странную реакцию.
— Я ведь сказал — дыши, — шипит Вяземский, но голос его звучит без привычного раздражения. Спокойно и безэмоционально.
Но я не могу. Сердце начинает разгоняться только сильнее. Лупит по рёбрам изнутри, словно намеревается разбить их в трещины. Я почти уверена, что Вяземский слышит этот громогласный бой.
Мне хочется, чтобы он отошёл, потому что мне совсем не нравится это непривычное ощущение, будто я вязну. Словно воздух вокруг становится густым и плотным.
— Слабачка, — выдыхает мне в ухо. Совсем-совсем близко, так, что я чувствую, как от его тёплого дыхания колышутся выбившиеся прядки моих волос у висков.
— Сам ты слабак, — шиплю, сжимая зубы, а потом делаю вдох, выдох — и отпускаю стрелу.
Она вонзается в мишень на дереве. Не в десятку, но семь — отличный результат, учитывая, что остальные двенадцать стрел лежат на траве у ствола.
Разворачиваюсь и с триумфом смотрю на Вяземского, который уже успел сделать пару шагов назад. Но этот засранец только иронично выгибает бровь. Однако, в глубине его взгляда я всё же различаю тень удовлетворения.
— Собирайся, существо, — Вяземский становится самим собой. — У меня сегодня с первой пары, так что поторопись.
И я бегу собираться. Это у меня дело недолгое. На автобусе, конечно, безопаснее будет, но намного дольше, а мне бы сегодня до пар успеть в библиотеку.
Останавливается он снова за квартал от университета по моей просьбе. Однако в библиотеку я не иду. Во мне включается девочка, и я решаю сбегать в торговый центр и купить себе новый рюкзак, потому что нынешний уже совсем ветхий стал. Я его ещё с десятого класса таскаю. Раз уж у меня неплохая зарплата, пару тысяч я, так и быть, потрачу на себя прекрасную. Заслужила как-никак.
Это, надо сказать, весьма поднимает настроение. Не зря девушки шопингом депрессии всякие лечат. Я себе лишних трат позволить не могу, особенно всяких “буржуйских” по типу кофе из автоматов, а новый рюкзак — это необходимость.
На парах чувствую себя какой-то взвинченной. Сосредоточиться на лекции почему-то сложно. Мысли расползаются, мозг вязнет в странном тумане. И вместо того, чтобы вникать в основы внешней политики Древней Греции, мой мозг зачем-то… подкидывает мне воспоминания сегодняшнего утра. Причём вперемешку — то перед глазами встаёт татуировка “от когтей” чуть ниже фигурного пресса, то пальцы, сжимающие мою кисть на древке стрелы. Как пахло от него шампунем.
А ещё профиль Вяземского, когда он показывал, как стрелять из лука. Сосредоточенный взгляд, чуть прищуренный, отчего у внешних уголков глаз сложились небольшие морщинки. Напряжённые скулы, резкая, словно вырубленная из камня, линия жёсткого подбородка. И вздыбленные буграми мышцы спины, потому что, кажется, погода конца октября ему совсем нипочём и тренироваться он выперся в одной майке.
— Сотникова? — вздрагиваю от строгого голоса преподавателя. — Вы спите, что ли?
— Я? — вытаращиваю глаза на препода. — Нет, конечно, что вы!
— Что я? — он хмурится недовольно и начинает надуваться, как индюк.
Спасает меня звонок с пары, но ситуация так себе. Второй день подряд у меня возникают напряжённые моменты с преподавателями, а это совсем нехорошо.
