Найду тебя. Часть 1 (СИ) - Малиновская Маша

— Больно, — выдыхаю жалобно. Слёзы снова начинают катиться по щекам, оцарапанную щёку ужасно жжёт, но меня обдаёт следующей волной смущения и ещё непонятно каких ощущений, когда Вяземский осторожно надавливает на мой живот.

— Да блин, какого хрена ты делаешь, придурок? — сжимаю зубы, пытаясь отползти, но в голове от боли тут же мутится. Картинка снова начинает плыть.

— Чего ж ты такая тупая, блядь, — качает головой Вяземский. — Так, живот не твёрдый, значит, кровотечения внутреннего нет. Но ребро, по ходу, сломано.

— Не первый раз, — отвечаю хрипло. — Понимаю, что я для тебя всего лишь существо, но раз уж твоя кошка меня всё ещё не сожрала, то хотя бы из уважения к ней, можешь отвезти меня в больницу?

— Нет.

Чёрт.

Прекрасно.

А потом Вяземский расстёгивает свою кожаную куртку, стягивает с плеч и накрывает меня, и только тогда я осознаю, насколько сильно начала дрожать. Я, признаться, даже не знаю, сколько тут пролежала. А вообще-то осень.

За куртку спасибо, но… это типа я должна сдохнуть в тепле? Почему ему так сложно отвезти меня в больницу?

— Лежи, — командует коротко, а сам куда-то уходит.

Я сжимаюсь в комок, цепляясь саднящими пальцами за края куртки. Может, надо бы сесть, но… как будто совсем нет сил. Сознание снова начинает вязнуть.

Но Вяземский возвращается. Он наклоняется, подсовывает под меня руки и легко, словно я ничего не вешу, поднимает.

Ну вау.

Он не даст мне тут, в ночном парке, окочуриться. И это уже хорошо. Пусть и благодаря моей дружбе с его рысью.

— Постарайся не отключаться, существо, — ворчит недовольно, словно ему всё это жутко досаждает.

— Угу, — мычу я, понимая, что это будет очень-очень сложно выполнить.

Моя голова падает на его грудь. Она такая… твёрдая. И пахнет приятно. И… почему-то, совсем неожиданно, мне становится как-то так… спокойно.

Совсем эти сучки мне мозги отбили. Сотряс точно, раз такие мысли проскакивают. Ау, алё, Анжелика, это же ублюдок Вяземский, какой пахнет, какой спокойно?

Но… я на самом деле расслабляюсь. Ну, насколько это возможно, когда твоё тело ощущается, как кусок мяса, уже отбитый и приготовленный к прожарке.

— Я скину тебе, откуда забрать тачку, — говорит Вяземский кому-то, а меня запихивает на заднее сиденье.

Надо отдать ему должное — он делает это осторожно, но у меня всё равно внутри за этим следуют раскаты боли.

— Не спи, Анжелика, — бросает коротко и уходит, чтобы сесть за руль, хлопнув дверью.

О, точно сотрясение. Потому что у меня слуховые галлюцинации. Ну не мог же Вяземский и в самом деле назвать меня по имени.

А вот выполнить его указание оказывается непреодолимо сложно. Потому что меня катастрофически клонит в сон. Хочется уснуть и не чувствовать боль.

Ну почему он не разрешил немного вздремнуть?

Едем мы быстро, но мне настолько дерьмово, что я не реагирую на скорость страхом. А едет Вяземский быстро. Но мне не до этого. Моя задача продержаться, пока мы не доедем.

А, кстати, куда именно мы едем? Он сказал “нет”, когда я попросила отвезти меня в больницу. Передумал, может? Сжалился?

— Вэл, — слышу его резкий голос, он, кажется, говорит по телефону. — Я уже еду. Буду минут через пять.

Кто такой Вэл?

Мысли начинают скакать и меняться местами. Я тону в запахе Вяземского, что исходит от его куртки, он как будто немного отрезвляет, но держаться за сознание становится всё труднее, однако вот уже машина резко тормозит, и я едва не сваливаюсь с сиденья. Кое-как успеваю упереться рукой в переднее.

Через несколько секунд Вяземский уже вытаскивает меня из машины, снова берёт на руки, толкает дверь машины ногой и куда-то несёт.

Какая-то многоэтажка. Старая, этажей на девять. Подъезд, подъём по лестнице пешком. Вяземский держит меня крепко, я же повисаю на его руках тряпочкой.

— Где мы? — бормочу, когда он останавливается у одной из дверей и звонит в звонок.

— Надо где, — не особо утруждается ответом Вяземский.

Уже сквозь пелену вижу, как дверь отворяется. На пороге высокий крепкий парень лет двадцати пяти, в широких спортивных штанах и какой-то футболке с черепами, волосы растрёпаны, на лице щетина.

Зачем Вяземский привёз меня к какому-то алкашу?

— Это тёлка, что ли? — чешет затылок, впуская нас в квартиру.

— Ты очень наблюдательный, Вэл.

— Охренеть. Ладно, неси сюда.

Я совершенно не понимаю, что происходит, и уже собираюсь начинать протестовать, только сил у меня совершенно никаких не осталось. Сознание держится уже на честном слове, да и… Вяземскому плевать, что я там буду говорить.

— Сюда, — кивает “алкаш”, и Вяземский вносит меня в комнату и кладёт на какой-то большой стол, застеленный чем-то мягким.

— Что случилось? — спрашивает “алкаш”, а в лицо мне ударяет яркий свет лампы сверху. Я зажмуриваюсь, пытаюсь прикрыть глаза рукой, но она такая тяжёлая, словно из свинца. И движение провоцирует острую боль в правом боку.

— Отпиздили. Думаю, у неё сломаны рёбра.

— Ну, сейчас разберёмся, — внезапно бодро говорит этот Вэл, натягивая перчатки и подходя ко мне.

31

Кирилл

— Руки от меня убери, — шипит существо, пытаясь отодвинуться, когда Вэл подходит и начинает ощупывать её плечо.

— Тихо лежи тебе сказали, — говорю ей, и она притихает, несколько раз растерянно моргнув.

Видно, что хреново ей. Еле цепляется за сознание, кружит её наверное.

Она мне напоминает Риту, когда я нашёл её раненую в лесу. Та рычала и щетинилась, истекая кровью. Не могла встать, потому что обе задние лапы были переломаны. Шипела, пытаясь вцепиться клыками мне в руку, но в глазах плескалась такая боль, что у меня в груди защемило. Я сначала даже поднял арбалет, хотел избавить её от мучений, но что-то тогда меня остановило.

Вот и Лика сейчас ведёт себя похоже — загнанная, раненая дикая кошка, которая настроена сражаться до последнего.

Но Вэл не собирается её добивать, и этой бестолочи пора бы это понять.

— Плечо надо вправить, — абсолютно бесстрастно говорит Власов и кивает мне. — Держи её.

Чёрт. Но это лучше, чем сломано.

Лика слышит его слова и вздрагивает, взмахивает руками, но тут же вся сжимается от боли, а я чувствую, как внутри вспыхивает ярость. Не на неё. На тех сук. Но о них позже.

Я молча фиксирую бёдра девчонки, как командует Вэл, он же запускает руку ей под спину, точным движением чуть наклоняет её, а потом делает чёткий рывок с небольшой амплитудой. Всё выверено до миллиметра.

Лика громко вскрикивает, по перепачканным щекам тут же начинают бежать слёзы.

— Больно, мать вашу!

— Знаю, — отрезаю коротко, потому что Вэл ничего не считает нужным говорить. Он ищет пальцами на ключице какую-то точку и снова запускает руку Лике под лопатку, только немного под другим углом. — Терпи.

— Сам терпи, мудак! — шипит девчонка. — Это всё из-за тебя! Твоя блядища решила, что меня можно носом в дерьмо ткнуть!

— И ты, я так понимаю, оскорбления не стерпела? — выгибаю бровь, пытаясь её отвлечь. Пусть злится, это отвлечёт от боли.

— Именно! Ещё какая-то… ох!

Вэл чуть хмурит брови, а потом делает ещё один выверенный рывок.

— Встало, — кивает он удовлетворённо, пока Лика корчится от боли. — Сейчас дам ей обезбол и посмотрю рёбра.

— А нельзя было подумать про обезбол перед тем, как ломать мне кости? — всхлипывает судорожно она, но в голосе ни капли жалобы. Кажется, её и саму бесят её собственные слёзы.

— Не подумал, извини, — пожимает плечами Власов, отлучаясь к шкафу, из которого достаёт ампулы с лекарствами.

— Охуеть, — шипит девчонка.

Обычно к Степану Власову, в прошлом отличному молодому хирургу, а ныне мастеру татуировок, мы привозим тех, кому обезбол нужен не в первую очередь.

Когда он возвращается со шприцем, Лика зажмуривается и отворачивается, пока игла пронзает кожу плеча.