Найду тебя. Часть 1 (СИ) - Малиновская Маша
Он отходит, давая мне возможность мне, наконец, дышать.
— Я дам тебе несколько выходных, чтобы ты восстановилась. Но ты останешься здесь, — говорит, отвернувшись к шкафу, стаскивая с себя футболку и обнажая мускулистую спину, на которой виднеются несколько витиеватых полос татуировок.
Я тут же отвожу от него глаза. Он же без башки, сейчас и штаны снимет. Но Вяземский просто достаёт другую футболку и натягивает на себя.
— Обязательно было переодевать меня? — снова слежу глазами за Вяземским, который открывает другую дверцу шкафа и что-то в нём ищет.
— Твоя одежда была перепачкана в грязь и кровь. Зачем всё это в моей постели?
И правда, блин. Смотри, педант какой.
— И если ты переживаешь за свои тощие прелести, которые, наверное, по твоему мнению, я должен был хищно облапать, пока переодевал, то можешь не беспокоиться, — Вяземский поворачивается ко мне, но его лицо не выражает абсолютно никаких эмоций. — Во-первых, ты меня не интересуешь. А во-вторых, тебя переодела Амина.
О, блядь, ещё лучше. Меня переодевала его пришибленная «богинеподобная» сестрёнка.
— Страшно представить, чем ты ей угрожал, что она взялась за это, — хмыкаю в ответ, чувствуя всё же некоторое облегчение.
— Амина лучше, чем может показаться на первый взгляд.
Сомневаюсь.
Я хочу сказать ему об этом, но вдруг замечаю, что в руках он держит… шприц. Самый настоящий, с иглой. Встряхивает ампулу, вскрывает её и набирает содержимое в шприц.
Он же не…
Или…
— У тебя диабет? — спрашиваю, нахмурившись.
— Нет, — отвечает ровно, всё ещё сосредоточенно заполняя шприц. — Это чтобы быстрее сошло воспаление. Вэл сказал два дня колоть.
Я моргаю. Один раз, потом второй. А потом по спине бегут морозные мурашки, когда Вяземский оборачивается ко мне и делает шаг.
— Повернись.
33
Мой взгляд фокусируется на острой игле, и внутри всё зарастает колючим инеем. Желудок подскакивает, а потом проваливается куда-то вниз.
О нет-нет.
Только не чёртовы уколы.
В панике бросаю взгляд к двери, лихорадочно оценивая, успею ли рвануть туда.
— А ну стой, — выбрасываю вперёд здоровую руку. — Не подходи ко мне.
Вяземский удивлённо вскидывает брови и даже останавливается.
— В чём проблема?
— В этом. — Киваю на шприц, ощущая, как от самого затылка и до копчика кожа покрывается мурашками.
— Ты бросилась в драку одна с четырьма тёлками, но боишься… уколов?
В глазах Вяземского проскакивает насмешка, а вот мне совсем-совсем не смешно. И да, я боюсь уколов, с самого детства боюсь, до трясучки и потери сознания.
Когда-то я заболела ангиной, и меня положили в инфекционку. Мне было лет шесть. Тогда в таком возрасте уже нельзя было с мамой, да и у моей в то время как раз появилось новое увлечение — бутылка. За три недели ко мне она приехала четыре раза. А вот толстая грубая медсестра со шприцем приходила трижды в день.
С тех пор и темнеет в глазах от липкого парализующего ужаса, стоит мне увидеть шприц с иглой.
Но Вяземскому я в этом признаваться, конечно же, не собираюсь!
— Совсем нет, — складываю руки на груди, глядя на него и до хруста сжимая зубы, потому что плечо тут же взрывается болью. — Просто ты же не умеешь делать их.
— С чего ты решила? — прищуривается, чуть наклонив голову немного вбок. Он сейчас нехило так смахивает на… садиста какого-нибудь. Блин, о чём это я? Он ведь и есть садист. — Может, я много лет ухаживал за своей умирающей бабушкой.
— Правда? — хлопаю глазами ошеломлённо.
— Нет, конечно, — устало закатывает глаза Вяземский. — Существо, давай уже спускай трусы.
Ещё чего!
— Ну а зачем вообще нужны эти уколы, — пытаюсь увести чуть в сторону разговор, отмечая, что ладони начинают потеть. — Таблетки, что ли, нельзя?
— Без понятия. Вэл назначил — значит надо. Хватит пиздеть, поворачивайся. Мне идти надо уже, а не с тобой возиться.
— А кто такой вообще этот твой Вэл? — отступаю назад, когда Вяземский шагает ко мне с этой штукой в руке, неотвратимо сокращая между нами расстояние. — То, куда ты меня вчера притащил, не похоже на клинику так-то.
Хотя, признаться, я крайне смутно помню то место, куда меня привёз Вяземский из парка. Да и этого самого Вэла тоже весьма расплывчато.
— Это его тату-студия. Но он врач. Бывший.
— Ну охренеть!
Я пытаюсь отскочить от него, но, учитывая моё нынешнее физическое состояние, мне это не удаётся. Вяземский ловит меня поперёк туловища и одним движением укладывает на кровать лицом вниз. Делает это так, что кажется, будто ему это даже усилия никакого не стоит. И при этом совершенно не задев моё больное плечо. И даже повреждённым рёбрам почти не достаётся.
Я и вскрикнуть не успеваю, как его колено упирается мне в спину чуть ниже лопаток, пригвождая к кровати, а рукой он задирает длинную футболку и чуть спускает мои трусы.
— Расслабься, существо, — говорит спокойно, почти лениво. — И не дёргайся, если не хочешь, чтобы игла осталась в твоей заднице.
Я резко выдыхаю, когда игла входит в мою мышцу, но замираю, как он велел, и зажмуриваюсь, ожидая боли. Но вот уже через несколько секунд чувствую, что свободна.
Быстро подтягиваю трусы обратно, одёргиваю футболку, потирая ужаленную булочку, и впериваюсь взглядом в этого садиста, который преспокойно швырнув использованный шприц в урну, даже не обернувшись, идёт к двери.
— Ну ты и мудак, — шиплю ему вслед.
— И тебе не хворать, существо, — возвращается к столу за смартфоном, но по прежнему даже не оглядывается на меня. — А теперь быстро легла в постель. Еду тебе принесут.
У самой двери он всё же притормаживает, оборачивается к рыси, которая всё это время просидела, вжавшись в угол.
— Рита, стеречь, — бросает кошке и уходит, прикрыв за собой дверь.
Я же, выдохнув под внимательным и даже отчасти виноватым взглядом Риты, валюсь на кровать. Ну как можно быть таким придурком?
Злобный, мерзкий, противный засранец! Вот кто он!
Но… надо признать, та толстая медсестра в детстве делала больнее.
Но всё равно! Я не позволяла ему!
В груди всё странно стягивает. Злость клокочет за грудиной, но я чувствую и какое-то другое ощущение. Странное, незнакомое, тревожное. Как-будто щекотно где-то то ли в груди, то ли в животе. И лицо ещё горит.
Да ну его!
И вообще…
Плечо начинает ныть, и я, неожиданно для себя, всхлипываю. Иду на свой матрас и сворачиваюсь клубочком, пытаясь лечь так, чтобы плечо и рёбра были в максимально удобном положении. В ухо тычется мокрый кошачий нос, Рита включает своё тракторное урчание, а потом ложится, подперев собой мою спину, и я снова проваливаюсь в сон.
Просыпаюсь уже ближе к обеду. Не знаю, что там на самом деле упорол мне в задницу Вяземский по распоряжению своего коновала, но чувствую я себя прямо ощутимо лучше.
На столе стоит поднос с едой, которую я съедаю с аппетитом. А потом достаю конспекты, раз уж Вяземский благосклонно дал мне больничный, и сажусь зубрить. Учёбу в университете-то никто не отменял.
Вечером Рита начинает топтаться у двери, и я решаю выйти с ней на задний двор, туда, где мне сказано гулять с ней. Что его валяться в постели весь день. Мне уже куда лучше, так что можно и выйти. Свою обязанность гулять с рысью я с удовольствием готова выполнить.
Мы с Ритой проводим на улице два часа. Я бросаю ей мячик здоровой рукой, она приносит, словно собака. Кстати, у меня в деревне тоже был кот, который приносил крышку от пластиковой бутылки, если ему бросить. Все удивлялись.
На улице уже становится темно, а мне всё не хочется идти в комнату. Погода прекрасная. Осень уже развернулась на полную, но именно сегодняшний вечер тёплый. Но тело напоминает о том, что вчера со мной случилось, и усталость накатывает слишком быстро.
Я возвращаюсь в дом через рабочий вход, поднимаюсь в комнату Вяземского и, не включая свет, иду в душ. Стою там под водой довольно долго, просто дыша и слушая, как капли разбиваются о кожу. Не хочется ни думать, ни чувствовать. Хочется просто лечь спать и утром проснуться уже более восстановленной и здоровой.
