Найду тебя. Часть 1 (СИ) - Малиновская Маша
— Броня где? — подхожу ещё на шаг ближе и двумя пальцами нажимаю на нездоровое плечо, она же морщится, сжав зубы, и, дёрнувшись, делает шаг назад. — Защитный нагрудник для прикола придумали? Если тетиву неудачно отпустишь и она уебёт по груди, ты охренеешь. Говорят, амазонки себе вообще сиськи отрезали, чтобы тетиве не мешать, но я думаю, это исторический пиздёж. Однако, суть, думаю, ты уловила.
Существо морщит моську, смещая россыпь веснушек, в глазах проскакивает вспышка возмущения.
— Нахрена мне вообще всё это надо? — кивает на стол, на который положила лук. — Я, конечно, помню, что для твоего царского развлечения, но может, тебе уже пора потерять интерес к истязанию меня?
Э, нет. Это слишком забавно, чтобы отпускать тебя, Анжелика. Хоть с портом всё и разрулилось, но девчонку я решил оставить при себе. Не так скучно жить.
На моё молчание она фыркает и перекидывает свою косу с плеча за спину и снова хмурится, а я совершенно случайно замечаю, что раздражения у меня её недовольный вид не вызывает.
И тут у меня рождается мысль.
Я уважаю своего отца и его слово, но иногда ему приходится напоминать, что у меня, вообще-то, есть и свой взгляд на некоторые вещи.
Ему сложно будет пропихнуть мне какую-то из претенденток на новую Вяземскую, потому что… потому что у меня уже будет невеста. Ненастоящая. Если со мной будет спутница, то никакой речи о смотринах идти не будет. По крайней мере, не в этот раз.
— Существо, — окликаю девчонку, когда она осторожно натягивает куртку, чтобы свалить.
— М? — поворачивается, вскинув бровь.
— На субботу ничего не планируй. Дело есть.
35
Лика
— Ты прикалываешься?
Он… прикалывается?
Ну реально.
Я складываю руки на груди и с полнейшим непониманием смотрю на Вяземского, вздёрнув брови.
Приболел, может?
Или головой стукнулся?
— Я похожу на приколиста? — в его голосе звучит угроза,и мой пыл это тут же немного остужает.
И нет, он совершенно не похож ни на приколиста, ни на юмориста, ни на кого-то вообще хоть как-то относящегося к понятию юмор. Я-то за всё время и улыбку его раза три видела, и то, два из них — саркастическая ухмылка.
— Прости, но я совершенно не понимаю, зачем тебе это, — смотрю в его лицо, действительно пытаясь понять, зачем Вяземскому понадобилось тащить меня на какое-то там семейное торжество, где будет куча гостей. Друзей семьи, как он сказал. Только вот не сложно мне представить, какие у его семьи друзья. — Какая-то изощрённая форма жертвоприношения?
В прикол говорю, конечно, но внутри пробегает холодок. А если и правда… Мало ли чем они там занимаются. Чёрные мессы какие-нибудь служат.
Зачем ему вести на их криминально-светский приём горничную?
— Жертвоприношение произойдёт сейчас, существо, если ты не перестанешь задавать тупые вопросы, — говорит недовольно. — Но я отвечу.
Вау. Какая честь.
Но вслух я решаю не говорить этого.
— Мой отец иногда… скажем так, превышает свои полномочия. И время от времени я вынужден ему напоминать, что определённые решения я в состоянии принимать сам и по своему выбору.
Ого. А на первый взгляд у них с папашей такая сыновье-отеческая идиллия.
— А ты бунтарь, — едва сдерживаюсь, чтобы не прыснуть, но тут же осекаюсь, когда острый тёмный взгляд пригвождает меня к месту. — Но, если честно, я всё равно не понимаю, причём тут я к твоему сепаратистскому восстанию.
— А тебе и не нужно понимать. Считай, что это часть твоей работы, за которую получишь премию.
— Я вроде бы как горничная, а не эскортница, — вскидываю подбородок и сердито смотрю на него, ощущая, как задетое самолюбие неприятно пульсирует.
Вяземский прищуривается и делает ко мне несколько неспешных шагов. И это же самое самолюбие вынуждает меня остаться на месте, хотя инстинкт самосохранения громко верещит сделать шаг назад.
— Тебе до эскортницы как до луны, Анжелика, — говорит почти шёпотом, склонившись слишком близко, и я напряжённо сглатываю. Моё имя из его рта вылетает редко, но звучит хуже, чем это его мерзкое “существо”. Словно ругательство. — И я решаю, кем ты тут будешь при мне. Усекла?
Мне хочется фыркнуть и поспорить, а лучше врезать ему по самоуверенно наглой роже, но я не решаюсь. Препираться с Вяземским можно ровно до определённого момента, и пересекать красные линии не стоит — нутром чую. А я своему нутру привыкла доверять.
— Получишь премию — пятьдесят процентов от зарплаты за месяц. Делать ничего не нужно, просто приведи себя в порядок и держись рядом. Глупо улыбайся и кивай. Пара часов — и будешь свободна.
— И никакого подвоха? — смотрю на него с подозрением.
— И никакого подвоха.
Хм.
Сорок тысяч за два часа?
Да ну нахер. От такого я не стану отказываться.
— Но у меня нет одежды, которая подойдёт. Да и… — вести себя я на таких мероприятиях не умею, но признаться вслух внезапно оказывается стыдно. Потому что кроме как на сельском выпускном, ни на каких светских торжествах я не бывала.
— Это не проблема. Амина тебе что-то поберёт.
О! Нет-нет. Только не эта грымза.
Стоит только вспомнить её, как дверь после короткого стука распахивается, и на пороге с видом королевы останавливается сестра Вяземского.
— Чего? — вздёргивает она свою идеальную бровь, глядя на Вяземского и поднимая руку со смартфоном. Наверное, он написал ей и попросил зайти. Меня же она игнорирует, словно я прозрачная.
Но потом всё же Амина переводит взгляд на меня, и её глаза суживаются.
— Оуч, — сморщивает нос сучка, входя в комнату и глядя на меня, как на кучу дерьма. — Блин, Кир, ты серьёзно? План и так так себе — отец тебя закопает. А ещё и… с ней?
Кажется, она уже примерно была в курсе того, что задумал Вяземский. Кроме того факта, что в этом странном уравнении — я.
— Просто сделай, Амина.
— Да тут это будет непросто, — снова взгляд на меня. Скользкий такой, неприятный — с головы до ног.
И так противно внутри становится. До тошноты. Колючие мурашки бегут по позвоночнику до самого затылка, а ладони сами собой в кулаки сжимаются. Так бы и врезала этой суке. И Вяземскому тоже. Ему — в первую очередь!
Я им что, гадкий утёнок тут, чтобы своё фи высказывать?
А не пошли бы они оба?
— Знаете, что? — неосознанно вжимаю ногти в ладони, отступая на шаг назад от этих двух богатеньких уёбков. — А не пошли бы вы оба нахер? Припизднутые.
И Вяземский, и его манерная сестрёнка поворачиваются ко мне, будто только осознали, что я не торшер, а живой человек. Стерва хлопает ресницами, а ублюдок прищуривается.
— Но самая большая проблема — её рот, — цокает Амина. — Его придётся заклеить.
— Хватит, Амина, — глухо обрывает сестру Вяземский. — Сделай, чтобы было как надо.
— Ладно, — вздыхает та, закатив глаза, а потом вперивает острый тёмный взгляд в меня. — Жду через два часа у себя. Прими душ и вымой волосы.
Она разворачивается и сваливает, виляя накачанным задом, а Вяземский, ничего не сказав, тоже уходит.
Я остаюсь в комнате одна. С ощущением, что мною вымыли пол. Гадко и противно внутри, а на глаза, внезапно для меня самой, наворачиваются предательские непрошенные слёзы.
Глухое урчание раздаётся рядом — Рита подходит и усаживается у ног, кладёт морду на мои ступни и тяжело, словно чувствует моё внутреннее состояние, вздыхает.
И самое дерьмовое, что я сейчас очень чётко осознаю, что даже если бы я решила свалить, Вяземский бы не отпустил. Не знаю, зачем реально ему это нужно, но я у него тут не только, чтобы убираться или ухаживать за рысью. Ему это по приколу. Этот мерзавец действительно держит меня за ещё одну диковинную домашнюю зверушку и отпустит только тогда, когда ему это надоест.
36
— Кудри, — с нескрываемым отвращением говорит Амина, растягивая в стороны мои ещё влажные волосы. — Терпеть их не могу.
