Друг племянника. В ловушке запрета (СИ) - Жиглата Кристина
Он сейчас вообще мало что видит в том шоковом, парализованном состоянии, в котором прямо сейчас находился. Разум Ильи полностью затопила ледяная ярость и боль предательства.
- Хотя, собственно, почему это я так сильно удивляюсь? - ублюдочный отец Ильи нагло подливает масла в огонь, нанося последний, сокрушительный удар в спину сына. - Моя девочка ведь работает в ресторане администратором, там мы с ней совсем недавно случайно и познакомились… Боже, Илюх, какое же это было страстное, крышесносное знакомство. Нас накрыло с головой, словно молодых. До сих пор остановиться не можем.
Эти слова окончательно добивают Илью, ломая его пополам. Я физически вижу, как рушится его вера в меня, как гаснет тот яркий огонек любви, который горел в его глазах еще сегодня утром. Вижу, как ему невыносимо, дико больно. Он уничтожен.
Но Илья, вопреки моим надеждам (ведь мне нужно было немного времени, чтобы прийти в себя и дать ему понять, что все не так как он увидел), не устраивает громких сцен. Не кричит, не бросается с кулаками на отца. Он просто безропотно принимает эту инсценировку за мой личный, осознанный выбор. Принимает за грязную правду. Я слишком ясно вижу это по его помертвевшему лицу и понимаю всю степень катастрофы. Он настолько сильно, смертельно поражен… Ведь его отец всё так удачно, так ювелирно и подло подстроил. Просчитал каждый шаг.
«Боже мой… Ну зачем, зачем я, как последняя дура, повелась на его утреннюю ложь и эту фальшивую, мягкую манипуляцию по телефону?!» - мысленно кричала я, утопая в жгучем раскаянии.
Илья еще раз, напоследок, бросает на меня полный безграничного презрения и мертвой стужи взгляд, после чего резко разворачивается и быстрыми шагами направляется к выходу.
- Сын! Илья, постой! - словно вообще ничего ужасного и страшного только что не произошло, фальшиво зовет его вдогонку Костров-старший.
Но Илья его не слышит. Он словно заживо провалился в какое-то глухое, темное небытие - больше ничего вокруг себя не видит и не воспринимает. От шока он даже с размаху, со всего ходу врезается плечом в деревянный косяк двери, словно ослеп и просто не заметил его перед собой. Координация нарушена. Он вываливается в коридор.
- Илья! - из последних сил отчаянно зову его я.
Мои руки подкашиваются, я медленно сползаю с лакированной поверхности стола и беспомощно оседаю прямо на холодный пол кабинета, закрывая лицо руками и заходясь в беззвучном, удушающем плаче…
Костров-старший ехидно, до омерзения удовлетворенно улыбается, глядя на меня сверху вниз, как на поверженное, ничтожное насекомое. На его холеном лице не отражается ни капли жалости. Он неторопливо подходит к лакированному шкафчику, достает оттуда пачку влажных салфеток и с демонстративной брезгливостью принимается тщательно вытирать свои пальцы. Вытирает так тщательно, словно он только что прикасался не к живой женщине, а к какому-то грязному, зловонному мусору.
- Ну вот и всё. Проблема решена, - цинично бросает он, лениво швыряя использованную салфетку в урну и снова возвышаясь надо мной безжалостной скалой.
А я всё еще продолжаю беспомощно сидеть на холодном полу кабинета. До сих пор никак не могу нормально надышаться - легкие горят огнем после его удушающего захвата. Мозг отчаянно пытается прийти в себя, но перед глазами всё плывет, а стены комнаты медленно вращаются, погружая меня в липкий кошмар.
- Так будет намного надежнее для всех нас, Исла, - чеканит он каждое слово ледяным тоном. - И запомни одну простую вещь. Если ты сейчас наберешься глупости и попробуешь хоть что-то объяснить моему сыну… Если попытаешься оправдаться, расскажешь ему о том, что здесь произошло на самом деле, или… или если я просто еще хотя бы раз увижу вас двоих вместе… Я убью твоего племянника.
От этой его внезапной, жуткой угрозы сердце внутри меня просто замертво падает в бездну.
- Поверь мне, Исла, у меня достаточно связей и денег, чтобы сделать это максимально чисто, - продолжает этот монстр, и на его губах играет зловещая ухмылка. - Всё будет выглядеть как самый обыкновенный, нелепый несчастный случай. На СТО, на трассе - где угодно. А ты… если ты вдруг посмеешь пойти в полицию или побежишь к кому-то другому за помощью, то в ту же секунду окажешься полнейшим посмешищем. Или еще хуже… Умалишенной. С твоим текущим досье, заплаканным видом и моими возможностями я лично позабочусь о том, чтобы тебя навсегда заперли в самую жесткую психушку. И оттуда тебе уже абсолютно никто и никогда не поможет выбраться. Ты сгниешь там! - жестко угрожает он, и в его глазах вспыхивает пугающее безумие.
- Ты… Ублюдок… Конченый ублюдок… - едва слышно, со свистом выдавливаю я из сожженного горла и безудержно плачу.
Горячие слезы бессилия катятся по моим щекам, застилая обзор. Я плачу от этой удушающей, раздирающей грудь боли. От полного, тотального понимания того, в какую страшную, безвыходную ловушку я только что угодила по собственной глупости. Угодила просто потому, что до конца не знала, что за чудовище на самом деле отец Ильи. Какая черная бездна скрывается за его спокойным, уравновешенным придуманным образом.
Только сейчас, сидя на этом полу, я на своей собственной шкуре до мельчайших нюансов поняла, что именно пытался сказать мне Илья, когда говорил о своем отце. От чего он так отчаянно пытался меня уберечь, когда просил закрыть тему его семьи…
Мужчина лишь гадко, торжествующе ухмыляется моему разгрому, разворачивается к окну и бросает через плечо короткое, брезгливое:
- Проваливай! Чтобы духу твоего здесь больше не было.
Преодолевая дикую, парализующую слабость во всем теле, я с огромным трудом поднимаюсь на свои ватные, дрожащие ноги. Кое-как, путаясь в порванной ткани, дрожащими пальцами поправляю на себе испорченную одежду, пытаясь прикрыть обнаженную грудь. И медленно, шатаясь из стороны в сторону, как в тумане, опираясь ладонью о холодную стену, чтобы просто не рухнуть прямо здесь, ухожу прочь из этого проклятого кабинета… Ухожу в полную неизвестность, понимая, что моя жизнь разрушена до самого основания.
Конец
