Конвой - Юнссон Торстен

— Нет никого, с кем бы я был так близок, как с тобой; с того момента, как товарищи приказали мне уехать. Теперь я опять это знаю.

— Да, это хорошо, — ответила она. — Теперь мы знаем. — Сигарета разгорелась, и она продолжила: — Я думаю, в Америке будет здорово. А ты?

— Я не знаю.

— Я пойду покупать одежду, — сказала она тоном, от которого он закрылся. — В «Сакс» на Пятой авеню и в «Джей Торп», и к Рассеку. Я читала, я знаю места. Потом пойду в ночной клуб, слушать Фэтса Уоллера [132] и Коулмена Хокинса [133], в первый же вечер в Нью-Йорке. А ты, куда ты собираешься?

— Я совсем не знаю.

Ее наполовину выкуренная сигарета описала нетерпеливую светящуюся дугу через релинг, и в тишине они услышали, как она зашипела о воду.

— That’s the end of it [134], — сказала она. — Ты себе не представляешь, как я тебя разочарую, — добавила она и рассмеялась.

— Я чувствую, что очень далеко, — ответил он, ее теплое плечо касалось его в темноте.

— Это неправильное слово, — сказала она. — Ты близко, и в каком-то смысле оскорбителен. И все-таки я не воспринимаю это так. Тони, я не могу сделать, чтобы ты перестал мне нравиться, и теперь мне жаль тебя.

Молчание и тишина вокруг него спрессовались в прозрачный кокон, отражавший ее усилия, и он ждал, что снаружи произойдет что-нибудь, что его разорвет. Он сказал:

— Я не могу ответить тебе ничего, чего бы ты уже не поняла. Ты намного лучше меня знаешь, как у меня обстоят дела.

— All right. Я знаю намного лучше.

Потом они сидели молча и ждали, чтобы вернулось то, что ушло, может быть, не так и далеко, но она не могла найти слов, чтобы снова это выманить.

Через какое-то время позади них на трапе послышались шаги, но уже другие, тяжелая поступь.

Перед ними возник Банана Джо, фигура его вырисовывалась на фоне света огней гавани.

— А вот и дети, — сказал он, и огонек его сигары казался большим в тени лица.

Кэтрин втянула воздух, прежде чем ответить.

— Здесь не просто какие-то там дети, — сказала она. — Здесь Адам и Ева, displaced by the archangel [135], Михаил или как там его.

Боровский слушал ее быстрые ответы и не узнавал ее голоса.

— Это был не Михаил, а два херувима самого низшего звена с пылающими мечами, — ответил Банана. — Пустите меня на катушку, — сказал он и сел. — Потом еще побудете одни. Говорят, в задачи Михаила входит особая защита моего народа. Очевидно, последние лет десять он был в отпуске. В Польше его видели, например?

— В последнее время нет, — ответил Боровский, слушая быстро текущие слова.

— Какого доверия к архангелам ни питай, не поможет, — сказал Банана.

— Надежда сама по себе не особо много дает, — сказал Боровский. — Дома, в Польше, у нас ее весной [136] имелось в избытке, потом произошла инфляция.

Банана внезапно рассмеялся и процитировал:

— Горе тем, которые идут в Египет за помощью, надеются на коней [137]. Если заменить Египет на Британскую империю, а лошадей на кавалерию, очень подходит к Польше. Кавалерия свое отслужила, и Англии больше не за что держаться. Удивительно, что старикан и в наше время на что-то годится.

— Кто? — спросила Кэтрин воинственно. — Это вы о ком?

— Не о Черчилле, — ответил Банана и засмеялся. — Не о Черчилле, хотя он тоже годится.

— Мистер Эзра имеет в виду одного из своих пророков, — сказал Боровский.

— Он надо мной смеется, а ты что? — спросила Кэтрин. — Никакого покоя не будет, пока не причалим завтра утром.

— Позвольте процитировать кое-что из на-ших древних книг, — сказал Банана. — Не хвались завтрашним днем, потому что не знаешь, что родит тот день [138]. Завтрашний день — вещь ненадежная. А на день сегодняшний могу предложить виски, хотя нам придется пить из одной алюминиевой кружки. Мы достаточно дружны для такого?

— Если бы нужно было грести к земле в шлюпке, — заметила Кэтрин, — нам бы пришлось так делать.

— Ну, меня бы с вами не было, — сказал Банана Джо. — Я бы не попал в шлюпку. Я часто об этом размышлял. — Он извлек из внутреннего кармана фляжку, открутил пробку и налил; потом поднес к носу, с шумом понюхал и сказал: — VAT 69, это последняя бутылка. Пей, девочка.

— Можно сигарету, — сказала она.

Когда Боровский протянул ей справа пачку, а Банана слева зажег сигарету, она проглотила виски и вернула кружку.

— Тони, ты, — сказал Банана, и слева возникла алюминиевая капсула.

Виски был теплым и крепким как спирт, и после того, как Боровский вернул кружку, он почувствовал левым плечом, как Эзра размашисто — как раскачивающийся, плотно набитый джутовый мешок — налил кружку, выпил и вздохнул. Потом они равнобедренным треугольником сидели на тросовой катушке, ширина Бананы образовывала его основание. На минуту стало тихо.

— Сейчас я вам расскажу короткую скучную историю, — сказал Банана. — Это случилось… Получается, 26 лет назад [139], во время предыдущей войны, думаю, примерно там, где мы сейчас стоим на якоре. Здесь стояло французское судно, груженное тротилом, почти три тысячи тонн. Норвежский корабль болтался по порту и в итоге столкнулся с французом, и это был один из самых памятных взрывов той войны. Из акватории он концентрически разошелся по склонам, которые вы видели вечером, и смел дома на побережье, так что они легли, как дратва на кровле, кругами. Понятно, что взрыв воткнулся, как зонтик в лохань, а потом вывернулся обратно, и погнал воду огромной волной на берег. Все случилось очень быстро, совершенно непредсказуемо, и людей погибло много. Это поучительная история, потому что она могла произойти и в мирное время.

— Почему? — спросила Кэтрин. — Что в ней поучительного?

— Мораль очевидна, — ответил Банана. — Все ведет к тому, что нельзя хвалиться завтрашним днем, потому что природа его — неизвестность. Музыка неизвестности — это то, что постоянно звучит в наших ушах, хотя мы не обращаем на это внимания. Здесь, в гавани, она ударила в медные тарелки, и в таких случаях ей невозможно не внять. Но если действительно постараться прислушаться, колокольчики ее звенят в ушах постоянно. Это и есть музыка сфер — довольно красиво, если углубиться в ее гармонию.

— Джо, я понимаю, о чем ты, — сказал Боровский. — Безопасность можно найти только по ту сторону ее противоположности. Я знаю, что это правда, но часто мне тяжело это почувствовать.

— Молодой человек, — сказал Банана Джо, — только святые чувствуют ее постоянно, и я уверен, что и те иногда мухлюют. Примечательно, как трудно избежать мухлежа, если придерживаться системы в той или иной области.

— Что толку тогда об этом говорить? — спросила Кэтрин. — Иногда так, а иногда не так. Только мужчины так много об этом разговаривают. У каждой девушки иногда бывают дни, когда ее жизнь ненадежна, это приходит и уходит, а говорить тут не о чем. Почему вы так упорно об этом говорите? Я нервничаю, выслушивая это все.

— Говорить полезно, — пояснил Банана. — Когда Тони доживет до моих лет, где-то лет через двадцать, он станет таким же говорливым, как я, и на душе у него будет мир. Все это просто течет и течет, как вино из бочки с открытым краном, а когда она пустеет, ее откатывают в угол. Если же мы к тому же рассмотрим ситуацию с должным тщанием, то и говорили мы не о каких-то скоротечных переменах настроения, предчувствовать которые могут и мужчины и женщины, а о большом дыхании души, которому нужны годы на вдох и выдох. Тогда нехватка кислорода становится бесконечной и непреодолимой.

— Мне тоже это знакомо, — сказала Кэтрин, — хотя я и не ощущала это так часто. Просто не нужно об этом говорить.