Конвой - Юнссон Торстен

— All right, — сказал Банана. — Расскажу о даме, которую сегодня вывезли на сушу.

— То, что вы о знаете о ней, рассказывать не надо, — сказала Кэтрин. — Не забывайте, я пишу в газеты.

— All right, — сказал Банана. — Попробую посидеть тихо.

— Посидите тихо и подумайте, что мы на месте, — сказала Кэтрин. — Завтра сядем на поезд, отправимся через Канаду на юг.

— Завтра сядем на поезд и отправимся на восток в Квебек, — поправил Банана. — Потом поедем на юго-восток, в Монреаль. Послезавтра будем на пути на юг, в Олбани и Нью-Йорк.

— Очень хорошо, — ответила Кэтрин. Она помолчала, а потом деловито спросила: — Я частенько думаю — как там, на Ямайке?

— На Ямайке, — сказал Банана Джо. — Н-да. Что сказать. Тяжело заглянуть в будущее. Многое зависит — как мне кажется — от объединения, мало известного за пределами острова. Называется Jamaica Agricultural Society [140]. У нас самих есть ключ к…

Кэтрин звонко расхохоталась, перебив его.

— All right, all right, — сказал Банана. — Признаю, меня провели. Посижу тихонько.

— Подумайте о том, что мы добрались, — сказала Кэтрин.

Они сидели треугольником, спинами друг к другу, но по-дружески близкие, и смотрели на видную им поверх релинга гавань, светлую дымку, поднимавшуюся над фонарями на берегах. Форштевень возвышался над их головами как большая геометрическая фигура с темными контурами, как будто через камеру, установленную на звездном небе. На борту было тихо.

Боровский поднялся и подошел к релингу. Вода была спокойной, и длинными яркими, втайне волнующимися полосками отражала фонари ближайшего к судну берега. Далеко в заливе неясно мерцали огни порта, сливались в одну ленту и пропадали. Он слышал тихое бормотание голосов обоих своих товарищей по путешествию, но продолжал стоять и смотреть на тихую иссиня-черную воду.

Потом они крикнули ему:

— Спокойной ночи, Боровский.

— Спокойной ночи, Тони. Уже поздно.

— Спокойной ночи, — ответил он. Он услышал, каким отсутствующим был его голос.

— Мы немного побудем в салоне, — сказал Эзра.

— Я буду знать, где вас искать, — сказал Боровский.

Он стоял, опершись локтями на релинг и крепко обхватив левой рукой правую, а сзади на него опускалась шелковая накидка одиночества, прозрачная и плотная. Его сердце билось спокойно, и, скользнув по широкой черной глади с полосками ряби, он заметил, что ветер, проносившийся над нею, дул сквозь него, без запаха, ни теплый ни холодный, не встречая сопротивления мнимой реальности его тела.

Дыши во мне, думал он. Не переставай. Дай мне покой.

Снова прошло несколько недель, и теперь я сижу у окна — снаружи теплая летняя ночь — и вспоминаю салон на борту «Барамы»: насколько другим он показался мне тем последним утром, с составленными в ряд столами, иммиграционными офицерами, которые сидели за ними и смотрели на нас — профессионально недоверчивые лица, темные брови, — когда мы отвечали на вопросы, а они внимательно читали наши документы. Повсюду стояли собранные сумки с наброшенными на них плащами, на прощание мы улыбались друг другу, как незнакомцы, проходя по инстанциям среди расставленных в салоне столов, в утреннем свете, казавшемся серым. Вообще я уже не помню точно лиц тех, с кем прощался. Я помнил их отчетливее пару месяцев назад, когда начинал писать, но теперь уже не знаю, что изменил, снова рассмотрев все это, — и помню их только такими, какими они стали, когда я записал те черты, которые, как мне казалось, я в них помнил.

Тот день в Галифаксе, 18 июля 1943 года, был необычно теплым, желтая солнечная жара обволакивалась вокруг голов выходивших из тени «Барамы» на большую гравийную площадку порта. Затем последовало сплошное перетаскивание сумок, моих и той, которую я назвал Кэтрин и которая стала для меня — хотя бы ненадолго — возвращением и здоровьем, хотя я и не смог сохранить этого тогда, и множество неясных указаний, и долгое хождение туда и обратно. Я помню, что мы ничего не сказали друг другу.

В результате мы наконец-то оказались на большом временном вокзале, смолисто пахнувшем на жаре свежими досками. Мы стояли со своими сумками и ждали поезда, и хотя здесь, в здании вокзала, была прохладнее, чем снаружи, мы еще не совсем пришли в себя после непривычной жары. Пока мы там стояли, с соседнего перрона послышался гулкий маршевый шаг, скрытый от взгляда стоявшим составом, — обойдя его, они вышли с другого конца нашей деревян-ной платформы прямо на нас. Они маршировали по четверо в ряд, и нам пришлось вжаться в стену, чтобы они смогли пройти по платформе, между нами и рельсами. Они маршировали с тяжелым грузом, в строгом порядке, в тишине и с неподвижными лицами — кроме глаз, которые смотрели на нас, на гражданских. Им предстояло отправиться туда, откуда я приехал, и минута за минутой они маршировали мимо нас, так что я успел рассмотреть все лица, и они втоптали мое уставшее тело в такую тоску, что я не мог ощутить к ним даже сочувствия. Их, должно быть, было не меньше тысячи, так долго шли они мимо нас. Я хотел присесть на одну из сумок и отдохнуть, но не решился, чтобы они не чувствовали еще большей зависти. Их было так много, и они были на пути к тому, что им нелегко будет забыть и что встанет у них на пути позднее. То, что им предстояло сделать, было необходимо, и потому тяготило меня, им нужно туда, и протестовать против этого нельзя. Мне самому делать было больше нечего.

Этот момент в Галифаксе я помню отчетливее всего. Потом мы постепенно добрались до Нью-Йорка, и я занялся информационной работой, порученной мне в Америке, и закончил ее. И остался. Давно позади то первое время, когда слово «Америка», произнесенное с энергичной, американской расслабленностью в гласных, раздражает всеми теми претензиями, которые подразумевает. Теперь вместо этого оно начинает выражать ту смесь шовинизма и самокритики, которая все более индивидуально выражает мою собственную позицию. Я остаюсь здесь, она начинает становиться моей Америкой, возможности которой придают мне энтузиазм, а недостатки — удручают лично меня. В Нью-Йорке, где мои знания о Восточной Европе военного времени обеспечивают меня куском хлеба как будущего американца, у меня много родившихся в Америке друзей, которые думают так же, как я, и я ощущаю единение с ними. Многие миллионы европейцев уже устроились здесь когда-то. Естественно, что это сделаю и я.

Сейчас, пока я сижу и пишу, ветер летней ночи дует сквозь сетчатую дверь слева от стола. Над островом уже несколько дней не летают самолеты, и если ты перевернешь пару страниц и посмотришь, какое число, то поймешь, почему: настал мир и тренировочных полетов больше не проводится. Не думаю, что я прожил великий день так, как стоило бы: здесь, на острове, чувствуешь себя очень далеко от американского континента и еще дальше — от войны, и когда я только приехал, летний остров еще больше усилил во мне ощущение мира, которое должна вызывать Америка у тех, кто прибывает из расстрелянных частей света, — как бы сильно ни была она вовлечена в войну.

Когда я сошел с «Барамы» на берег, для меня наступил мир, и я ощутил себя (хотя в остальном и не очень на него похожу), как Освальд в пьесе, которую читал во время путешествия сюда: я свое сделал. Что означает наступление мира, я отчетливее всего ощущаю, когда говорю с Эдди, своим юным приятелем, приезжающим на автомобиле и снабжающим меня бакалеей и рыбой три раза в неделю. Он сам ждал, что его отправят на учения и пошлют на Тихий океан, и хотя он не особенно понимает, что такое война, зато хорошо понимает, что такое мир, и не хочет покидать его. Я завидую тому, как сильно он радуется миру. Если бы я не приехал из страны, которую война так основательно опустошила, я, наверное, ощущал бы то же самое.

Вчера вечером я спустился к пляжу и заметил Эдди, сидевшего там темным треугольником на фоне светлого песка. Волны катились и катились, вода поднималась в темноте, как тяжелый четвероногий зверь, встающий на задние лапы, и бросалась на нас огромным широким туловом. Пена шуршала, как белая шелковая бумага, ясно видная в темноте, впитывалась в песок и исчезала. Волны вздувались, грохотали и отступали, а мы сидели рядом, глядя на них и слушая их, как всегда, неусыпно, завороженно наблюдая за их неизменным возвращением.