Стокгольмский синдром - Гор Стэсс
Нарисовав на бледном лице волнующе-красный рот, фрекен Нордин улыбнулась. Сперва своему отражению, а потом и стоящему перед ней в позе быка — ноги чуть шире плеч, — Саймону.
— В толк не возьму, чего ты добиваешься, — убрав косметику, она закрыла кран. — Еще час назад ты изо всех сил делал вид, что не знаешь меня. Быть может, мне показалось, но ты даже обидеть меня пытался. Так что не надо теперь раздувать ноздри, ладно?
— Простите, фрекен. Я обознался, — выдал он, наконец, без улыбки. — Я конкретно так объебался, фрекен… Хочешь, давай познакомимся заново? Блядь, ну не делай такое лицо, будто ты не узнала бы меня снова. Не сегодня, Майя! Мать твою, а…
Он шагнул в ее сторону, но она вскинула руки в предупредительном жесте.
— Стоп, Саймон. А что, сегодня какой-то особенный день? Премьера песни? Спасибо, я оценила. И посвящение тоже было чудесным, герр Хеллстрем. Наверное, ваше исчезновение тоже сочтут эффектным, но не стоит затягивать с чудесным возвращением. В семью.
Ярость плотно взяла его за жабры, обтягивая скулы и почти обесцвечивая глаза.
— Какого хуя ты делаешь, Майя? Что ты, блядь, творишь?! Ради кого весь этот марафет?!
— Честно? — ей хотелось вернуть его с небес на землю до того, как накатит порыв удушающей нежности. До того, как он слетит с катушек и снова вопьется в нее клешнями цепких пальцев — и тогда остатки этого мнимого спокойствия слетят с ее лица, как карнавальная маска. — Я понятия не имела, что ты будешь сегодня здесь. Потому, прости…
— А если бы знала? На смену не вышла бы? Или трусы забыла бы надеть под свое форменное платье? А, детка?
— Принесла бы тебе твою вещь. Чтобы ни одна блядь в заведении не была ничего должна такому солнышку, как ты. Вернула бы тебе твое, не сомневайся…
Предчувствие всего на пару мгновений опередило действие: приложиться спиной и отчасти затылком о гладкую кафельную стену было больно. И боль эта ненадолго сбила дыхание. Пальцы Саймона, впивающиеся между ее ребер, будто в поисках диезной тоники, были ее персональным кошмаром. Уперевшись ладонями в его грудь, Майя тщетно пыталась оттолкнуть того, кто изо всех сил просил ее объятий, не говоря при этом ни слова.
Только шумное дыхание и вполне ожидаемые касания его подбитых металлом губ: сперва он нырнул носом за воротник ее чуть фривольно расстегнутой блузки, втягивая запах ее кожи чуть пониже ключиц, потом коротко поцеловал в шею, оставляя чуть влажный след на растревоженной коже, ноющей от фантомного, вязкого чувства недавнего прикосновения.
Майя Нордин пошла на риск, попытавшись приложить его лбом, но Саймон мастерски уклонился, еще одним сильным рывком сминая ее слабеющее сопротивление. Его губы вполне закономерно вписались в ее очерченный красным рот.
«Эта девка — моя!»
При мысли, что ему всего-то надо убедиться в незыблемости этого вот простого правила, Майе сделалось не по себе.
Знакомый запах ударил по нервам, словно доминантсептаккорд, перехватывая дыхание.
Чего она хотела? Разве не этого? Чтобы он вернулся — хотя бы на время одного такого вот сумбурно-жадного поцелуя. Чтобы вышел из себя, отбросил эту стремную маску равнодушия, встряхнулся…
И встряхнул ее.
Разве она не думала об этом десятки, если не сотни раз? Не представляла, как дает себе еще один шанс. Как прощает его — зная, что момент, когда он действительно мог бы извиниться, уже упущен. Он остался там, в уже прожитом лете. Сбегая в Уппсалу, она должна была отдавать себе отчет в том, что пути назад уже не будет.
Там, где она провела почти полгода, в этом закоулке ее сознания, так похожем на привычные интерьеры попеременно квартиры и рабочего офиса, она видела массу знаков того, что ничего не вернуть. Но разве она не хотела этого — еще час или два назад, стоя там, под лестницей, и едва не прижимаясь щекой ко внутренней стороне его сапога?
И вот теперь Саймон Хеллстрем вполне охотно пачкал свое лицо ее красной помадой, норовя пройтись по ее гландам кончиком своего наглого языка. Вдавливая ее в стену, вжимаясь своим неспокойным пахом чуть пониже ее пупка.
Связных мыслей оставалось все меньше, но в мозгу якорем висела физиономия его пассии, встречавшей новую песню своего карманного бунтаря с полным восторгом еще каких-то десять минут назад. И картинка эта впивалась куда больнее, чем такие знакомые пальцы, унизанные кольцами.
Ей хотелось причинить ему такую же боль. И она воспользовалась моментом, когда этому киборгу, все же, понадобилось вдохнуть.
— Ты охуевший совершенно… Шел бы ты к своей бабе, Саймон! Что было — то прошло.
Он закусил губу, и Майя не смогла глаз отвести от его ставшего пунцовым рта.
— Знаешь, мне всегда нравилось, когда ты взбрыкиваешь. Как ты сказала? К своей бабе? Да ты совсем страх потеряла, засранка… Скажешь так Марсу, когда он полезет в твои трусы. Он ведь полезет, да?
— Не твое это дело, Саймон.
Прикрыв глаза на долю мгновения, Хеллстрем коротким движением прихватил Майю за шею, аккуратно и точно захватывая ее дыхательное горло в полупетлю между большим и указательным пальцем.
— Мое. Ты — мое дело. Твое тело — мое дело. Твои дела — мои дела. И если ты надумаешь «вернуть мне мое», — он криво усмехнулся. — Тебе-таки придется расстаться с зубами, мамой клянусь. Твоей.
— Саймон… — просипела девушка, вцепляясь ногтями в его запястье, но он только поднял бровь. Выждав его с полминуты, он ослабил хватку, сделав те же самые пальцы ласкающими.
— Ну что… Что, детка? Это всего лишь Симме. Мне показалось, что ты скучала…
— Симме?! — воздух казался горьким, а слюна мгновенно стала вязкой. — Нет, я рада, что тебя так глубоко зацепило. Пожалуй, это мне даже льстит. Грешник — это не какой-то там хер с горы! Мне показалось, или ты влюбился?
— Я? Влюбился? — его зрачки были подозрительно узкими. Он будто отпрыгнул назад, закрываясь. Втягивая внутрь свои сантименты, словно это и не он был готов начать все заново. — Охуеть… Я не влюбляюсь в свои игрушки!
— Ааа… Ну, тогда мне жаль твою белобрысую Барби, Папочка. Ты затрахаешь ее до смерти, но никогда ничего не сделаешь по-человечески. У тебя душа-то есть? У тебя хоть где-то болит, кроме здесь? — она посмотрела вниз и снова подняла взгляд на Саймона. На его лице не отражалось каких-то особенных эмоций. Он просто слушал и пытался понять, говорит ли она всерьез — или это просто часть какой-то новой игры. По всему было понятно, что он и сам не решил, нравится ему такая игра или нет. — Чего ты хочешь? Потрахаться? Застолбить за собой право на самку? Мне не жалко, герр Хеллстрем… Просто обидно, что для охуевшего мудака, который ты, это никогда ничего не значит.
Толкнув его в грудь, Майя освободилась окончательно, вновь склоняясь над раковиной, чувствуя одновременно рвотный позыв и неукротимое желание разреветься.
