Корпорация «Автократия». Диктаторы, которые хотят править миром - Эпплбаум Энн
Организации с настоящими зарубежными связями привлекают ещё более пристальное внимание. В 2012 году в России были приняты законы, ограничивающие права НКО и благотворительных организаций с заграничным финансированием и публично объявляющие их «иностранными агентами» — это выражение и по-русски, и по-английски звучит почти как «иностранные шпионы». Нелиберальное грузинское правительство [296] в 2023 году пыталось провести очень похожий закон, отказалось от него после масштабных уличных демонстраций, а затем, бросив вызов массовой оппозиции, всё же приняло его в 2024-м. В Египте [297] также проводятся уголовные расследования по фактам «иностранного финансирования» гражданских организаций. Судан использовал законы об общественной безопасности [298] как предлог для ареста и задержания руководителей НКО и преследования их за «терроризм». Белорусский режим задержал руководителей организации, созданной для помощи людям с ограниченными возможностями, и обыскал их дома в поисках доказательств всё того же подозрительного «иностранного финансирования». В 2016 году в Китае был принят закон [299], возлагающий на службы безопасности ответственность за регистрацию и контроль организаций с зарубежными связями, включая любые медицинские, социальные и культурные благотворительные организации, имеющие хоть какое-то отношение к китайской диаспоре.
Большинство этих мер — мнимая отсылка к верховенству закона, которая помогает оправдать то, что за ними следует: часто это не политические обвинения, а ложные обвинения в коррупции. Глубоко коррумпированные режимы отзеркаливают обвинения в свой адрес, размывая различия между собой и своими оппонентами. В 2014 году Алексея Навального и его брата обвинили в коррупционных сделках с французской косметической компанией «Ив Роше». Дело было сложным и запутанным; тем не менее и Алексей, и его брат сели в тюрьму. В 2022 году Навального приговорили к девяти годам за новое «мошенничество». Леопольдо Лопес, в своё время один из самых популярных лидеров демократической оппозиции в Венесуэле, в 2008 году лишился права занимать должность после обвинения в финансовых преступлениях; почти десять лет спустя, в 2017 году, права баллотироваться в президенты по аналогичным обвинениям был лишён Энрике Каприлес [300].
Даже когда такие обвинения ложны или преувеличены и большинству это известно, они всё равно оставляют след. Когда кого-то постоянно очерняют, даже его ближайшим друзьям трудно не подумать, что в этом есть доля правды. Когда о каком-то активисте или политическом деятеле всплывает некий «секрет», возможно, после публикации записанного разговора или после взлома электронной почты (в России эта тактика применяется с 1990-х годов, использовалась она и в Польше в 2014 году, и на выборах в США в 2016-м, когда произошла кибератака на Демократический национальный комитет), — создаётся впечатление, что человек нечестен и ему есть что скрывать, даже если аудиозапись или переписка не содержат никаких доказательств правонарушений.
Кроме прочего, обвинения в коррупции против диссидентов отвлекают внимание от коррупции правящей партии. Когда венесуэльский режим, связанный с наркоторговцами и организованной преступностью, обвиняет Лопеса в коррупции или известные своей коррумпированностью военачальники Мьянмы [301] выдвигают аналогичные обвинения против Аун Сан Су Чжи, это отчасти попытка подорвать их популярные антикоррупционные кампании. Обвинения в коррупции, сколь угодно лицемерные или фантастические, питают естественный цинизм, который автократии культивируют в своих гражданах, укрепляя общество в убеждении, что любая политика, включая оппозиционную, — это грязь и что ко всем политикам, даже инакомыслящим, следует относиться с подозрением.
Пример Маварире не внушил гражданам Зимбабве надежду и не побудил требовать перемен. Вместо этого они научились держаться подальше от политики, воспринимать всякого политика, общественного деятеля и потенциального лидера как угрозу, человека сомнительного и не заслуживающего доверия. Обвинения в коррупции, выдвинутые против Маварире, вероятно, успокоили некоторых зимбабвийцев, поскольку казались оправданием для их собственных решений. Любой, кого подкупом заставляли подчиниться, мог теперь почувствовать облегчение: вот видите, они тоже всё делают ради денег, как и я.
У самых изощрённых современных клеветнических кампаний есть и другая цель: они стимулируют новые формы массового участия. В разгар Культурной революции в маоистском Китае на рабочих местах и в школах поощрялось выявление классовых врагов и проведение сеансов борьбы, на которых врагов обвиняли в реальных или воображаемых мыслепреступлениях, унижали, а иногда избивали и пытали их коллеги и одноклассники. Но маоистские сеансы борьбы проходили в одной комнате. Сейчас, благодаря интернету, в них может поучаствовать любой, даже анонимно, создавая собственные оригинальные мемы и лозунги и упиваясь ксенофобией или женоненавистничеством, невозможными в других обстоятельствах.
Иногда кампанию организует государство, а люди участвуют в ней добровольно. Иногда участникам платят. Правительство Венесуэлы внедрило систему небольших гонораров [302] людям, которые ретвитят или репостят государственную пропаганду. Власти Саудовской Аравии натравливают на своих врагов тысячи настоящих и поддельных аккаунтов в Twitter. Эти рои, известные как «армия мух», состоят как из правительственных аккаунтов, так и из добровольцев-энтузиастов. Благодаря такому сотрудничеству между государством и частными лицами арабский хэштег «Мы все доверяем Мохаммеду бин Салману» [303] после убийства Хашогги появился в сети более 1,1 миллиона раз. Ощущение силы и общности, ради которого люди когда-то собирались толпами, теперь можно испытать дома, за закрытыми дверями, перед экраном ноутбука или телефона.
Такие кампании травли, особенно если они инициированы государством, одновременно контролирующим полицию и службы безопасности, могут вызвать просто непреодолимую боль, тревогу и паранойю. Любая жертва массовой кампании онлайн-троллинга, тем более поддерживаемой сверху, становится токсичной даже для семьи и близких друзей. Венесуэльский лидер Лопес, который семь лет провёл в тюрьме или под домашним арестом и сейчас, как и Маварире, живёт в изгнании, рассказал мне, как после долгого отсутствия навестил одну из своих самых старых и близких подруг. Поговорив с ним несколько минут, она расплакалась. «Прости меня, — сказала она, — но мы сомневались. Мы верили тому, что о тебе говорили». Другие друзья рассказали Лопесу, как они были ошеломлены, когда писали в интернете что-то в его защиту: «Просто невероятно, столько троллей повылезало откуда ни возьмись». Но страшны не только тролли. В Венесуэле — как и в Зимбабве, России, Иране или Китае — режим нередко использует финансовые расследования, давление на супругов и работодателей, мелкие угрозы или даже реальное насилие не только против оппонентов, но и против их сторонников, друзей и родных.
Узнав это на собственном опыте, Лопес, как он рассказал мне, предупреждает теперь своих коллег-оппозиционеров, оказавшихся в центре протеста в Венесуэле и других странах, чтобы они «готовились к моменту, когда протесты утихнут» — то есть к тому, что может произойти дальше, и не принимали это близко к сердцу, потому что это уже привычная картина. За разгромом оппозиционного движения, особенно с применением насилия, часто наступает фаза общественного отчаяния. Люди оплакивают погибших и раненых. Они горюют, потому что потеряли надежду.
