Корпорация «Автократия». Диктаторы, которые хотят править миром - Эпплбаум Энн
Более десяти лет спустя Билл Клинтон, президент другого поколения и других политических убеждений, заявил, что «растущая взаимозависимость сделает Китай более либеральным. <…> Компьютеры и интернет, факсы и копировальные аппараты, модемы и спутники — всё это открывает Китай людям, идеям и миру за его пределами» [71]. В 2000 году, выступая за принятие Китая во Всемирную торговую организацию, он утверждал это ещё категоричнее. «Я считаю, что выбор между экономическими правами и правами человека, между экономической безопасностью и национальной безопасностью — ложный» [72], — заявил он аудитории Школы перспективных международных исследований Университета Джона Хопкинса. В стенограмме отражена реакция публики:
Несомненно, Китай пытается подавить интернет. (Смех.)
Удачи! (Смех.)
Это всё равно что пытаться прибить желе к стене. (Смех.)
Задним числом оптимизму Клинтона можно только изумиться. «В экономике знаний, — сказал он, — экономические инновации и расширение политических прав и возможностей неизбежно будут идти рука об руку — нравится это кому-то или нет». Этот оптимизм разделяли очень многие. В 2008 году Герхард Шрёдер, канцлер Германии, относительный современник Клинтона, написал статью под названием «Почему нам нужен Пекин» [73], в которой восхвалял признаки «прогресса на пути Китая к конституционному, справедливому и когда-нибудь, я уверен, демократическому обществу» и призывал Германию «вести доверительный и честный диалог с этой страной, чтобы в ней возобладали стандарты верховенства закона, свободы и, в конце пути развития, демократии».
Были и скептики. Широкая коалиция политиков и профсоюзных деятелей пыталась остановить вступление Китая во Всемирную торговую организацию, опасаясь последствий для западных рабочих. Другие просто сомневались, что эти отношения принесут обещанное. Крис Паттен, последний британский губернатор Гонконга, говорил, что Британия «заблуждается» [74], воображая, будто Китай автоматически демократизируется, когда станет богаче. Но во время всех дискуссий о Китае и России, которые велись в 1990-е годы, и несмотря на все споры об экономическом воздействии открытых границ на западные рынки, почти никто не говорил об их политическом воздействии на западные демократии.
Все предполагали, что в более открытом, связном мире демократия и либеральные идеи распространятся на автократические государства. Никто не предполагал, что вместо этого автократия и нелиберальные идеи распространятся в демократическом мире.
Автократия — это политическая система, способ структурирования общества, способ организации власти. Это не генетическая черта, непременно присущая тем или иным культурам, языкам или религиям. Ни одна нация не обречена на автократию навсегда, так же как ни одной нации не гарантирована демократия. Политические системы меняются. В конце 1980-х годов, в эпоху взрыва общественных дискуссий и споров, известного как гласность, многие россияне верили, что Россия может измениться.
Больше того, многие россияне в ту эпоху верили, что их страна стоит на пороге позитивных исторических преобразований, возможно, даже либерально-демократических. Газета «Известия» [75], рупор советского правительства, заявила: «Раздавленные и выхолощенные идеи демократии и свободы начинают набирать ход». Физик и диссидент Андрей Сахаров говорил о «возрождении» советского общества на новой нравственной основе и считал, что «развращающая ложь, умолчание и лицемерие» могут быть изгнаны навсегда. Так думала не только элита. Опросы, проведённые по всему СССР в 1989 году, не выявили глубокой, атавистической тоски по диктатуре. Наоборот: девять из десяти человек заявили [76], что для граждан важно «свободно выражать своё мнение». Они действовали в соответствии с этим убеждением: в конце 1980-х годов в Советском Союзе спорили обо всём. Я помню, как люди небольшими группами собирались в общественных парках, спорили и дискутировали. Все чувствовали, что происходит нечто судьбоносное, и некоторые верили, что перемены будут к лучшему.
После распада Советского Союза в 1991 году идея Wandel durch Handel — «перемен через торговлю» — получила распространение и в России. Реформаторы верили, что глубокое и быстрое взаимодействие с внешним миром поможет им разрушить старую, неработающую систему Генплана и создать новый политический и экономический порядок. «Я не был уверен, что у нас всё получится, — сказал Егор Гайдар, российский экономист, продвигавший политику „шоковой терапии“. — Но одно я знал точно: другого пути у страны просто не было. И я был уверен, что любое промедление сродни самоубийству» [77]. Однако у прочих людей были иные планы.
В числе этих людей был и Владимир Путин. В коротком документальном фильме, снятом в феврале 1992 года, Путин, на тот момент — заместитель мэра Санкт-Петербурга, также высказался в пользу малого бизнеса. «Средний класс обязательно станет основой процветания нашего общества в целом», — сказал он. С убеждённостью, которая выглядела совершенно искренней, он призывал западных партнёров инвестировать в российскую промышленность. Спустя десятилетия режиссёр того фильма Игорь Шадхан сказал журналистке Кэтрин Белтон, что Путин его «действительно завербовал» [78]. По словам Шадхана, он казался человеком, «который будет двигать страну вперёд, который действительно что-то сделает».
Став президентом, Путин и в самом деле повёл страну в новом направлении. Как и либеральные экономисты, он хотел реформировать советскую экономическую систему и надеялся, что Россия сможет стать богатой. Но он продолжал ностальгировать по советской империи, распад которой он назвал «геополитической катастрофой», и уж точно не хотел возрождать советское общество на новой нравственной основе. Карен Давиша, автор одной из первых книг, подробно исследовавших политический проект Путина, заметила, что многие ошибочно описывали Россию 1990-х годов как «зачаточную демократическую систему, которую тянут вниз история, случайные автократы, народная инерция, бюрократическая некомпетентность или плохие советы Запада» [79]. Реальная история того десятилетия была совершенно иной: «С самого начала Путин и его окружение стремились создать авторитарный режим, управляемый сплочённой кликой, <…> которая использовала демократию для украшения, а не для направления».
Государство, которое окончательно сформировалось в середине первого десятилетия XXI века, уже не было сверхдержавой. Но Россия оставалась влиятельным — в то время многие не понимали, насколько, — образцом и источником вдохновения для многих других современных диктатур. Путинская Россия не была старомодным тоталитарным государством, изолированным и автаркичным. Не была она и диктатурой бедняков, полностью зависящей от иностранных доноров. Нет, она представляла собой нечто новое: полномасштабную автократическую клептократию, мафиозное государство, построенное и управляемое исключительно с целью обогащения его вождей.
Этот проект был запущен гораздо раньше, чем многим казалось. Первый проблеск его идеи [80] возник, вероятно, в дрезденской штаб-квартире КГБ, где Путин служил в 1980-х годах и где команды КГБ и Штази уже создавали свою сеть шпионов, конспиративных квартир и секретных банковских счетов. Они были не одиноки: российский «капитализм» с самого начала был рассчитан на «своих» людей, знавших, как добывать и прятать деньги за границей. В России никогда не существовало единых правил игры, и сила конкурентных рынков так и не раскрылась. Никто не разбогател в честном состязании: те, кто преуспел, сделали это за счёт благ, полученных — или украденных — у государства. Истинными выгодоприобретателями этой системы были олигархи, чьи состояния зависели от их политических связей.
