Корпорация «Автократия». Диктаторы, которые хотят править миром - Эпплбаум Энн
К 1992 году, когда Шадхан брал интервью у будущего российского президента, Путин уже был исполнителем и, вероятно, главным бенефициаром схемы, созданной с целью кражи денег у города Санкт-Петербурга. Его первую аферу расследовали и описывали много раз — и в России (первоначально это сделал Санкт-Петербургский горсовет), и за её пределами (Давиша, Белтон, Маша Гессен и другие); она была относительно простой. Как заместитель мэра, Путин выдавал лицензии на экспорт сырья — например, дизельного топлива, цемента и удобрений. Эти грузы, закупленные по низким государственным ценам в России, предполагалось продать по более высоким ценам за границу, чтобы закупить еду. Товары действительно были проданы [81], но деньги растворились на банковских счетах малоизвестной группы компаний, принадлежавших друзьям и коллегам Путина.
За этим вскоре последовали более сложные схемы. В них были задействованы объекты недвижимости в России, подставные компании в Испании, совместные российско-финские предприятия, немецкие посредники и банковские счета во многих странах, включая, вероятно, и счета, созданные несколькими годами ранее. Историю этих инвестиций и схем, как и петербургской аферы с продуктами, уже рассказывали не раз. Но обычно акцент делают на их российских участниках и российских жертвах. Здесь я хотела бы обратить внимание на тот аспект становления Путина, который упоминается реже: на роль легитимных западных институтов, компаний, юристов и политиков, которые способствовали реализации его схем, наживались на них или их покрывали. Заместитель мэра Санкт-Петербурга сделал состояние благодаря западным компаниям, которые покупали экспортные товары, западным контролёрам, которых не беспокоили сомнительные контракты, и западным банкам, которые, как ни странно, не проявляли любопытства по поводу новых потоков наличности, поступающих на их счета.
То же справедливо применительно и к другой знаменитой афере, берущей начало в том же 1992 году, когда Путин и группа его коллег и партнёров из России, Германии и Лихтенштейна зарегистрировали во Франкфурте холдинговую компанию «Петербургская недвижимость». В 1998 году компания вышла на Франкфуртскую фондовую биржу, а Путин вошёл в совет директоров. В 1999 году Федеральная разведывательная служба Германии опубликовала доклад, в котором утверждалось, что компания отмывала российские деньги, а также деньги, полученные от международной наркоторговли. В 2000 году, сразу после инаугурации Путина на пост президента, полиция Лихтенштейна арестовала Рудольфа Риттера — одного из первых его партнёров. После этого расследование, казалось, затормозилось. Только в 2003 году полиция наконец провела обыски в двадцати семи офисах и банках, связанных с холдингом «Петербургская недвижимость» в Германии. Обвинения против Путина так и не были выдвинуты [82].
В этой истории с самого начала и до конца исключительно важную роль играло содействие Запада. Операция по отмыванию денег потребовала, среди прочего, участия Риттера (оказавшегося братом министра экономики Лихтенштейна), других партнёров из Германии и Лихтенштейна, их юристов и бухгалтеров, чиновников Франкфуртской фондовой биржи и даже канцлера Германии Герхарда Шрёдера — того самого, который был так уверен, что торговля принесёт политические перемены в Китай. Хотя позже Шрёдер это отрицал, предположительно именно он [83] информировал Путина о ходе расследования — во имя мира, процветания и Wandel durch Handel.
Политическая система, которая в конечном счёте стала путинской Россией, была продуктом двух миров: кругов КГБ с их многолетним опытом отмывания денег, наработанным за годы финансирования террористов и «спящих агентов», с одной стороны, и столь же циничной, аморальной сферы международных финансов — с другой. Даже когда западные политические лидеры говорили о «демократии» и «верховенстве закона» в России, западные компании и финансовые институты помогали строить автократию и беззаконие, и не только в России. Перед тем, как британцы вернули Гонконг Китаю, некоторые британские и другие иностранные бизнесмены, мягко говоря, не проявляли энтузиазма по поводу демократических реформ в этой колонии, поскольку надеялись наладить отношения с новым режимом. Крис Паттен писал, что эти чувства разделяли даже некоторые британские госслужащие.
К тому времени, когда Путин стал президентом, ему были хорошо знакомы двойные стандарты западных демократий, которые проповедовали либеральные ценности у себя дома, но с удовольствием помогали строить нелиберальные режимы в других странах. В своё первое десятилетие на посту президента он сделал то же самое: прикрываясь демократическими лозунгами, в конечном счёте постепенно построил диктатуру. В послании Федеральному собранию Российской Федерации в 2000 году он заявил: «Только демократическое государство способно обеспечить баланс интересов личности и общества, совместить частную инициативу с общенациональными задачами» [84]. В 2002 году он говорил о важности свободных выборов и дееспособных правовых институтов [85].
Но хотя в России создавалась видимость демократии — по крайней мере, достаточная, чтобы обмануть иностранных инвесторов, — на российских выборах не было случайных победителей, потому что не было случайных кандидатов. Иллюзия выбора тщательно поддерживалась благодаря появлению санкционированных режимом оппонентов, никогда не бросавших вызова статусу-кво. Настоящих противников Кремля в то же время избивали на демонстрациях, сажали в тюрьмы, преследовали и оскорбляли. В 2013 году Алексея Навального, позднее — самого действенного критика Путина, допустили баллотироваться на выборах мэра Москвы, чтобы придать гонке налёт легитимности, но он получил слишком широкую поддержку. Во время кампании он был осуждён по фальшивым обвинениям в коррупции; сразу после этого его поместили под домашний арест.
Российский капитализм был ничем не лучше. Банки выглядели как банки, но банками не были, а зачастую оказывались предприятиями по отмыванию денег. Компании выглядели как компании, но и они могли представлять собой только фасады, инструменты, с помощью которых очень богатые люди выкачивали активы из государства. Даже настоящие компании действовали на этом рынке в строгих рамках: если Кремль решал уничтожить какую-то из них, он мог это сделать и иногда делал. В 2003 году Михаил Ходорковский, председатель совета директоров нефтяной компании ЮКОС, в то время — богатейший человек России, был арестован, приговорён к тюремному заключению и следующее десятилетие провёл в колонии. ЮКОС довели до банкротства и продали с аукциона ранее неизвестному покупателю, чья компания имела общий адрес с салоном сотовой связи в Твери, к северо-западу от Москвы. Несколько дней спустя таинственная компания продала ЮКОС компании «Роснефть», чьим основным акционером было российское правительство. Генеральный директор «Роснефти» был заместителем главы администрации Путина.
Со временем акции «Роснефти» разместили на Лондонской фондовой бирже, и за этим стояли самые авторитетные имена финансового мира. Поскольку почти три четверти от стоимости «Роснефти», составлявшей 80 миллиардов долларов, были созданы за счёт украденных активов, ABN AMRO Rothschild, Dresdner Kleinwort Wasserstein, J. P. Morgan и Morgan Stanley, а также Linklaters (юристам «Роснефти») и Ernst & Young (бухгалтерам компании) пришлось прямо объяснять обстоятельства в специальном проспекте: «Преступность и коррупция могут создать в России неблагоприятный бизнес-климат» [86]. На случай, если у кого-то ещё оставались сомнения по поводу принадлежности компании, в проспекте говорилось, что большую её часть по-прежнему будут контролировать государственные чиновники, «чьи интересы могут не совпадать с интересами других акционеров и могут заставить „Роснефть“ использовать деловые практики, не обеспечивающие максимизацию акционерной стоимости». Тем не менее, как утверждается, эти компании заработали на сделке более 100 миллионов долларов.
