Последний выключает свет - Калинин Сергей
Снова камера. Нет ни матраса, ни постельного. Вечный свет, ночные переклички, ни передач, ни писем, ни газет, ни книг — реально больше похоже на пыточную. Собственно передач он не ждал, но коллеги просветили быстро:
— По уголовке сейчас просто в кайф залетать. Там даже телевизор есть и спать весь день можно. На матрасе. Здесь, что не так, в карцер сразу. Прессуют конкретно.
Коллектив подобрался хороший, что даже не удивило: младший научный сотрудник, работник музея, учитель — народ образованный, интеллигентный, скучно не было, но… Дело не скуке. Было что-то хуже. Было ожидание срока.
— Да не важно сколько дадут. Здесь все, кто больше года получат не досидят. Или нас на отмену санкций обменяют, или власть поменяется, — сказал парень, который работал менеджером какой-то фирмы и попал уже в третий раз за белый лист на окне. Он все пытался объяснить, что так учил английский, но даже такая, вполне логичная версия, никого не интересовала.
— Дай-то бог, — Руслан очень хотел в это верить только потому, что понимал — его срок маленьким не будет.
— Здесь нужно понимать — в жизни каждого есть день, когда нужно выбрать, на кого поставить. Или пан, или пропал. — Иван, самый странный человек в камере, и Руслан сразу отметил для себя, что похож на подсадного, взял слово. — Понятно, что сейчас нам трудно. Но потом, когда власть поменяется, а она поменяется, нам зачтется. Есть же льготы афганцам, чернобыльцам, еще разным, в общем, и нам будут. Так что здесь потерпеть, а там я еще свое буду требовать. Я так не оставлю это дело. — Он погрозил кулаком в сторону двери камеры. — Всех засужу, и они на меня будут всю жизнь работать. А я революционер. Я пострадал за народ, и мне на пенсию заслуженную. Или в партию какую. А что? Я человек опытный. Мне или в думу, или в партию какую.
Его монолог остался без ответа. Руслан отметил, что мыслит мужик очень логично, но не факт, что всем обломится. Скорее всего, большинство революционеров так и останутся безвестными, молчаливыми носителями тех тягот, которые легли на их плечи. «Этот свое вырвет по-любому. По горисполкому эти лица помню: жалобы строчат, во все кабинеты стучаться, так достают, что им все сделаешь, только чтобы отвязаться. Или подсадной? Типа провоцирует на разговор. Надо бы держаться от него подальше. Короче, постигаем новую науку новой жизни. Но, черт, в его словах есть смысл. Может, и моя фамилия мелькнет где? Хотя, где она мелькнет? Никто ж не знает, что я инфу слил. Хотя это те, кому надо, не знают. Эти знают и хорошо. Вот он, ужас положения: там, где я мог бы стать героем, меня не знают, а для срока я личность известная. Надежда на правосудие: если тупанут, озвучат, что я был тайный агент и, например, продавал сведения. Кстати, мне ж следак сегодня и предлагал признать, что продавал. Обидно. Если дожмут, придется сказать, что деньги брал, а я их не брал. Но если я личностью известной стану, то и срок вырастет автоматом. Что ж хуже? Все хреново. И безвестным героем быть гадко, и известным борцом опасно. Интересно, а у меня есть выбор, или уже все решили, и теперь вопрос лишь во времени? Да уж. Хуже мне еще не было. Страшно. Кажется, заплачу сейчас. — Руслан ушел в себя и даже прикрыл глаза, словно задремал, но почувствовал, как подкатывает к горлу комок, мысленно представил камеру, заставил себя собраться, и вдруг стало стыдно перед парнями. — Держаться. Сколько можно держаться. А там видно будет». Внезапно резкий окрик заставил вздрогнуть. Начинался шмон камеры. Новый распорядок, к которому нужно привыкнуть и принять.
В обед Лена позвонила Гурвицу. Рассказала все, что успела узнать, посетовала, что на работе нужно быть непременно, и нет возможности вырваться. Собственно, сейчас и бежать было некуда, и сделать она ничего не могла. И опять все свелось к тому, что она никем Руслану не приходилась, как, собственно, и Михаил Моисеевич. Статус соседа никаких прав не давал. И с работы лишний раз не хочется отпрашиваться, слишком уж она стала важна. Точнее не сама работа, а деньги, пусть и не большие, но они давали ощущение пусть и зыбкой, но все же независимости. Как бы не были велики планы, как бы не раздражала эта почта, и пусть другая у нее мечта и другие амбиции, но здесь и сейчас выбора не оставалось. Особенно сейчас. Лена вдруг поняла, что интуитивно, по-женски, она очень рассчитывала на Руслана. У него снимала свои выпуски, с ним советовалась, с ним было ощущение уверенности и понимание, что здесь есть человек, который с ней и который разделяет убеждения. И втайне, чуть испуганно порой признавалась себе, что вместе они смогли бы справиться со всем. Нет, она совсем не слабая, и она не обуза. Просто вдвоем ведь легче. И, кажется, он разделял эти чувства. «Нерешительный и глупый. Мы могли бы многое изменить и могли бы жить совсем иначе. Просто нужно было чуть раньше, и все могло быть иначе. А теперь… Не знаю. Теперь снова одна, и нужно думать», — Лена стояла на крыльце почты, обед заканчивался, вдруг покатилась слезинка, и пришлось приложить усилия, чтобы не заплакать.
— Ты, если работать не собираешься, — увольняйся. Нечего здесь место занимать. Найдем, кем заменить. Незаменимая. — В последнее слово Галя вложила весь сарказм, хотя вряд ли знала, что означает это слово.
Лена молча прошла на место. Очереди не было, но люди заходили постоянно. В основном оплатить услуги, но иногда что-то и покупали. Газеты, журналы, канцелярские принадлежности — с целью повышения и рентабельности, а точнее, чтобы хотя бы не работать в убыток, почта постоянно искала пути увеличения выручки.
Дома отмалчивалась, лишь Юле тихонько шепнула, что дядя Руслан не преступник, а хороший человек. Просто сейчас такое время и потом, со временем она все поймет. Вечером нашла благовидный предлог и сходила к Гурвицу. Канал нужно поддерживать и видео должны быть систематическими, иначе подписчики уйдут, да и система сайта работает так, что продвигает лишь тех, кто держит график выхода новых программ. Она не очень в этом разбиралась, но какие-то советы ей дали знакомые ребята, да и с рекламой помогли. Гурвиц молча слушал текст, который записывала Лена.
— Не надо. Не выпускай это. — Он тяжело вздохнул. — Руслану не поможешь. Да и нет людям дела до того, что где-то в глуши задержан никому не известный мужик. А у тебя проблемы могут быть.
— Нельзя молчать и нельзя делать вид, что ничего не происходит. Люди не могут незаметно растворяться в тишине. — В чем обвиняют Руслана Лена не знала, но была уверена, что ситуация связана с той историей, которую он так и не рассказал.
— Не делай. Времена…, — Гурвиц вздохнул. — Сама ведь понимаешь.
— Вот именно. Понимаю. Поэтому и буду что-то делать.
— Надо адвоката искать.
— Я уже узнавала. Найдем. — Лена встала. — Пора мне. И так дома все на ушах.
Кажется, в деревне никто ее выпусков не смотрел. По крайней мере, не подходили, впечатлениями не делились, и это было даже лучше. «Не хватало, что б еще папе передали о моем увлечении. Точно придется свернуть студию. С ним дискуссия однозначно обречена». — В короткий перерыв Лена посмотрела статистику последних видео, с удовольствием отметила, что просмотры постоянно росли и вместе с радостью за поддержку в комментариях, которых тоже было очень много, пришел страх. Все, что казалось игрой, перестало таковой быть. Ее смотрели, ей верили, и это было уже достаточным условием для того, чтобы найти неприятности. Интуитивно Лена отталкивала плохие мысли, но от ожидания беды сложно было отделаться. Снова и снова успокаивала себя, что ничего плохого не делает, ни к чему не призывает, никого не оскорбляет. Она — самый обычный блогер, каких тысячи по всему миру, если не сотни тысяч. Но страх не проходил.
Они пришли в обед, на работу. Спрятанные лица, нарочито грубые, резкие. Дома уже был обыск. Плакали мама и Юля, отец сжался в углу, уставившись в пол. Забрали ноутбук, телефон. По сути, больше ничего и не было. Повезло. Разрешили собрать вещи.
